Презумпция существования решения.

Далеко не всегда задача в том виде, в каком она сформулирована, обладает реальным решением (примером могли бы послужить поиски доказательства 5-го постулата Евклида; до сих пор неизвестно, может ли быть доказана Большая теорема Ферма и т.п.). Острие науки образуют не только так называемые открытые вопросы, т.е. на сегодняшний день нерешенные, но и вопросы, относительно которых не только неизвестен ответ, но и неизвестно, существует ли он в принципе. Поэтому, если иметь в виду не учебные задачи, ответ на которые существует и известен, а широкий класс проблем, поднимаемых в практике исследований, то следует допустить существование особого отношения людей к таким проблемам и перспективам их решения. Анализ этого специфического отношения дает нам новый признак познавательной активности, который мы называем "презумпцией существования решений": человек исходит из того, что решение существует и до тех пор не отказывается от проведения исследований в подтверждение принятой гипотезы, пока неисчерпаны все субъективно возможные и достоверные аргументы. С самого начала вопрос об объекте здесь - это, по существу, вопрос о субъекте. В самом деле, что могло бы означать сказанное об исчерпанности всех субъективно возможных аргументов в пользу гипотезы? Не есть ли это исчерпанность "самого себя" в качестве источника допустимых решений? А именно - достигнутый ответ на вопросы: не обманулся ли я? Не подвела ли меня интуиция? Верны ли мои предчувствия? Презумпция существования решения означает, что первоначально это решение существует именно во мне, за счет чего ситуация начинает восприниматься как проблемная, требующая своего разрешения. Сам человек - субъект этого превращения предметной ситуации в проблемную, а разрешение этой проблемы будет означать для него состоятельность его как субъекта, которому дано либо укоренить свои взгляды, либо искоренить их как неадекватные ситуации.
В специальных экспериментах по предложенной нами схеме были затронуты некоторые из предположительно выделенных форм познавательной активности, а именно: тенденция к автономии при решении задач и обусловленность познавательной деятельности презумпцией существования решения (В.Петровский, 1981; Я.В. Шарага, 1986). Испытуемым - школьникам старших классов (всего в эксперименте было занято 70 человек) - предъявлялись группы пословиц русского языка. Задача состояла в поиске общего основания, критерия, по которому пословицы могли бы быть объединены в эти группы.
В одной из серий эксперимента испытуемым предъявляются наборы пословиц, об одном из которых заранее известно, что он содержит единое основание для их классификации. Относительно другого набора подобной информацией испытуемые не располагают. Предлагается сделать выбор, с какой из двух групп испытуемый хотел бы иметь дело, регистрируется время, затрачиваемое на поиск нужного основания классификации (в группе пословиц с "неопределенным" решением последнее в действительности имеете, но его очень трудно найти, проще решить, что его вовсе не существует). Таким образом, создаются условия для изучения возможных фактов презумпции существования решения.
Количественные данные по обеим сериям экспериментов следующие. Отказываются принимать подсказку 78 процентов испытуемых (соглашаются 28). Обнаруживают потребность искать решение в ситуации с неопределенным исходом 80 процентов (противоположную ориентацию соответственно 20). Нельзя не обратить внимание на высокое сходство полученных количественных показателей, что, как тут же и выясняется, обусловлено высоким совпадением числа случаев, когда испытуемый, проявляющий автономию при решении задач, обнаруживает также и готовность решать задачу с неопределенным исходом, и наоборот, когда презумпция существования решения в деятельности испытуемого согласуется с его желанием не принимать подсказку. Однако остается все же известный, процент испытуемых (и он не малый - около 20 процентов), которые проявляют противоположную ориентацию в познавательной деятельности.
Какова же природа интересующих нас форм проявления активности человека?
Наша гипотеза состоит а том, что субъектная ориентация (построение адекватного образа предмета) при разрешении проблемных ситуаций, мыслительных задач и т.д. образует лишь один из аспектов познавательной деятельности. Другой аспект - субъект-объектная ориентация как направленность личности на выявление, проверку и реализацию своих познавательных возможностей (построение адекватного образа самого себя - образа Я). Иначе говоря, в условиях решения личностью мыслительных задач возникает особая личностная задача (мы говорим о ней - вторая задача). Таковы не всегда осознаваемые самим человеком задачи: самопознания, самовыражения, самооценки. Решение второй задачи не является целью или подцелью решаемой мыслительной задачи. Перед нами как бы разные измерения: первая задача пребывает в субъект-объектном, вторая - в субъект-субъектном измерении.
Мы можем предположить также, что условия постановки и решения первой и второй задач не совпадают. Так, уверенность человека в том, что он без труда справится с предложенной задачей, может возникнуть еще до того, как он фактически решит эту задачу или сумеет представить себе конкретные пути ее решения. В этих условиях - условиях решенности личностной задачи - к мыслительной задаче утрачивается интерес, и она превращается для человека в рутинную задачу. Наоборот, мыслительная задача может быть успешно решена, в то время как возникшая на ее основе внутренняя личностная задача еще далека от решения. Именно в таких случаях проявляется познавательная активность человека.
Проверка гипотезы о возникновении и действенности второй, внутренней, задачи, в которой проявляется познавательная направленность индивида на самого себя в ходе решения первой, внешней, задачи, составляет другую ступень экспериментального анализа феноменологии познавательной активности.
Была разработана специальная проективная методика исследования (В.А. Петровский, Я.В. Шарага, 1985), позволяющая выявить меру вовлеченности человека в решение второй задачи при решении первой (то есть предметной, интеллектуальной) задачи. Испытуемым предъявлялись предварительно отобранные 100 независимыми экспертами фотографии трех разных людей, оцениваемых промежуточными баллами по обобщенной шкале: "думает ли этот человек в данный момент о себе или же он думает о чем-то другом". Фотографии предъявлялись: перед, в процессе и после решения испытуемыми сложной интеллектуальной задачи. Были получены следующие основные результаты. По мере погружения испытуемых в процесс решения задачи, изменяется восприятие и оценка изображенных на фотографиях людей, з именно: люди, изображенные на фотографии, оценивались как все более углубляющиеся в себя, сосредоточенные на своем внутреннем мире. При предъявлении последней, третьей, фотографии наблюдался наиболее заметный сдвиг в указанном направлении, человек па фотографии оценивался максимальными баллами по шкале направленности на свое Я. Проведение контрольной серии, в которой фотографии "прорезали" решение испытуемыми ложной, но достаточно скучной и однообразной работы (выполнение сложных подсчетов, требующих преобразования дробей), не дало характерной картины усиления познавательной самоориентации. Далее. Именно те испытуемые, в познавательной деятельности которых выявилась данная тенденция, в экспериментах с пословицами обнаруживали самостоятельность, отказавшись от подсказки, а также, как правило, готовность осуществлять настойчивый поиск решений, которых, как им было хорошо известно, могло и не быть вовсе. Наоборот, испытуемые, в познавательной деятельности которых не выявлялась активность самооценки, как правило, были более пассивны при выполнении задания; пословицами: не отклоняли подсказок, выбирали только те задания, которые имеют решение, а выбрав задание с неопределенным решением, быстро отказывались проводить поиск.
Итак, приоткрывается взаимосвязь между проявлениями активности в познавательной деятельности при решении поставленных перед испытуемым задач и возникновением внутренней задачи, решением которой является построение индивидом образа своего Я, самополагание субъекта познавательной деятельности.
Активно-неадаптивные тенденции жизни (витальность). Общая гипотеза данной части исследования состояла в том, что одной из возможных форм активности, к которым располагает ситуация потенциальной угрозы, является активность, направленная навстречу опасности и выступающая как результат свободного выбора субъекта. Иными словами, предполагалось, что человек способен идти на риск, не извлекая при этом каких-либо ситуативных преимуществ; в этом случае риск должен был бы выглядеть как бескорыстный, спонтанный.
При построении методики исследования были приняты во внимание следующие соображения:
1. Деятельность испытуемого должна быть практической, осуществляемой во внешнем плане и позволяющей варьировать способы достижения основной цели.
2. Элемент опасности вводится в контекст деятельности так, чтобы ситуация могла выступать в равной мере и как угрожающая, и как нейтральная в зависимости от проявления активности испытуемым; таким образом, мера подверженности риску оказывается зависимой от самого испытуемого.
3. По возможности должно быть элиминировано ценностное отношение испытуемых ко всему, что связано с элементом опасности в ситуации.
4. Истинные цели исследования должны быть скрыты от испытуемых.
В качестве модели использовалась деятельность слежения за движущейся целью с задачей на экстраполяцию движения. Эксперимент проходил под видом определения способностей испытуемого действовать о условиях перцептивной неопределенности. В некоторых случаях испытуемый был включен в соревнование с другими участниками эксперимента. Наказанием могли служить как физические раздражители (резкий звук в наушниках стрессовой силы или электростимуляция), так и санкции социального характера (резкое порицание, угроза снятия испытуемого с соревнований как несправившегося и т.п.).
Подчеркнем, что предпочтение рискованных выборов нейтральным не давало испытуемому каких-либо видимых преимуществ (наград, поощрений и т.д.) в сравнении с нейтральными вариантами. Таким образом, создавались условия для проявлений бескорыстного риска.
Объектом исследования были рабочие (24-40 лет), студенты (20-25 лет), школьники-старшеклассники (14-16 лет). Среди наших испытуемых были и представители опасных профессий (монтажники высоковольтных сетей, пожарники), спортсмены. Всего в основных экспериментальных сериях участвовало свыше 400 человек.
Итоги проведенного экспериментального исследования заключаются в следующем. В опытах многократно наблюдались факты "надситуатнвного" риска. 207 испытуемых из 440, то есть 47 процентов, осуществляли попытки риска (выбор рискованных целей). При этом выбор рискованных целей, как правило, сопровождаются выраженными признаками эмоциональной напряженности и характерными высказываниями, свидетельствующими о значимости рискованных выборов для испытуемого и восприятии им себя в качестве субъекта действования.
Факты риски отмечались во всех экспериментальных сериях, независимо от характера задания (экстраполяция движения в тоннеле, черчение линии по памяти, воспроизведение интервалов времени определенной длительности), а также от типа стрессора (угроза электростимуляции, наказание резким звуком в наушники, санкции социального порядка). Описанные случаи были достаточно широко распространены в различных группах испытуемых. Число рискующих при разных условиях деятельности и в различных группах изменялось от 20 до 75 процентов относительно общего количества испытуемых в группах.
Материалы исследований, проведенных по нашей методике И.В. Ривиной, В.И. Савищевым, А.П. Самоновым, свидетельствуют о связи тенденции к неадаптивному риску с профессией испытуемых. Представители "опасных" профессий (электрики-монтажники высоковольтных сетей, пожарники, некоторые группы спортсменов) рискуют значительно чаще и с более высокой степенью риска, чем другие испытуемые. Кроме того, показано, что усиление угрозы не только не ведет к снижению проявляемой тенденции к риску, но даже приводит к заметному учащению случаев "немотивированной" активности.
Особо могут быть выделены и проанализированы характерные проявления активности человека в ситуации запрета, то есть социально заданных ограничений возможности осуществления личностного выбора. Угрожающие последствия осуществления запрещенных действий могут быть более или менее известны индивиду или совсем неизвестны ("Запрещено и все!..."). Ситуация социального запрета так же, как и ситуация встречи субъекта с естественным объектом, воспринимаемым в качестве потенциально угрожающего, может вызвать усиление исходного, уже имеющегося у индивида, побуждения к действию или провоцировать тенденцию к запрещенным действиям ("Запретный плод сладок").
В экспериментах с маленькими детьми была создана ситуация, в которой детям запрещалось, без каких-либо разъяснений, заходить за черту, отделяющую одну половину комнаты от другой. Участниками эксперимента были дети младшего дошкольного и старшего дошкольного возраста. В обеих группах детей наблюдалось значительное число случаев выхода в запрошенную часть комнаты, хотя в ней, как могли ранее убедиться дети, ничего не было (она была пуста), а в "разрешенной" половине находились игрушки и даже рояль, на котором детям было разрешено "музицировать" (исследование, проведенное под нашим руководством Е.И. Кузьминой, 1981). Все эти факты подтверждают исходное предположение настоящего исследования о существовании особого явления психологической активности субъекта - феномена "неадаптивного" риска.
Дальнейший психологический анализ феномена активности навстречу угрозе предполагал решение важного вопроса о возможной детерминации данной тенденции со стороны прагматически фиксированных "внутренних" переменных, таких, как стремление к личному успеху, выгоде, одобрению окружающих и т.д. Ответ мог быть дан со стороны оценки самой возможности сведения или несведения интересующей нас активности к ряду других, внешне сходных с нею, но вместе с тем прагматически ориентированных проявлений активности. Были поставлены следующие вопросы: В какой мере соответствуют друг другу неадаптивный риск и риск прагматический? Как соотносится явление неадаптивного риска и ситуативный уровень притязаний личности (выбор заданий определенного уровне трудности)? Не сводятся ли случаи риска к проявлению потребности субъекта вести себя "подобающим" образом, самоутверждаясь в глазах окружающих? и т.п.
Главное, что показали эксперименты, отвечающие на эти вопросы, - это невозможность свести изучаемое нами явление неадаптивной активности к явлениям, возникающим в указанных ситуациях. Неадаптивная активность может внешне сближаться с проявлением адаптивных интересов субъекта, однако при этом выступать в существенно иной функции, которую, скорее, можно назвать активно-ориентировочной, а по сути - движущей расширенным воспроизводством жизненных отношений индивида, порождающих его как субъект.

Powered by Drupal - Design by artinet