Пространство мысли и язык философии

Всегда трудно переключиться с одной темы на другую. Продолжим наше фило-софское введение. Я пытался частично организовать его вокруг одной метафо-ры, указывающей на целостность и полноту человеческого бытия как на некий идеал, выяснением условий осуществления которого и занималась философия спасения. На ее основе, кстати, и вырабатывались впервые термины теоретиче-ской рациональной философии, в рамках которой потом появляется наука. Речь идет о некой внутренней теме философии, которая не всегда находила свое внешнее выражение (и в античности, и в новое время, и сейчас), но, тем не ме-нее в некоторых опытах сознания, скажем, у романтиков в XIX веке, в XX веке у экзистенциалистов и у философов культуры, и особенно у тех, кто стал в XX веке усиленно работать над синтезом Востока и Запада, то есть обращаться к темам и понятиям восточной философии, эта скрытая суть дела как бы снова проглядывает все в той же метафоре.

Я пользовался метафорой круга или окружности, бесконечной сферы, центр ко-торой везде, а периферия (окружность) нигде. Я вам объяснял, как центр отно-сится к периферии: центр нигде. А периферия, то есть то, что может быть объе-динено с центром, охвачено лучами из центра, она где? И тут мы невольно за-колебались в употреблении слов: то ли "нигде", то ли "везде". Следовательно, возможна обратная метафора (она как раз чаще всего и применялась): полнота бытия есть или бесконечная сфера, центр которой нигде, а периферия - везде. Или наоборот... То есть нигде конечным образом нельзя задать перифе-рию этой сферы. Соедините с этой метафорой все, что я говорил о некоторых свойствах сознательной жизни, о ток, как она собирается вопреки времени и хаосу, распаду: что человечество изобретало такие предметы или артефакты, на которых можно организовать сознательную жизнь, чтобы она могла воспроиз-водиться в упорядоченном виде, а не разрушаться с потоком времени. Я приво-дил вам пример наблюдения небес (не в эмпирическом смысле слова "не-бо") как идеального предмета, как обители идеальных законов на идеаль-ных предметах, которые движутся гармонически по идеальным окружно-стям. Такой предмет не имеет значения сам по себе, а есть гармония, кото-рая видна наглядно, потому что небо – совершенный предмет в отличие от земли, где трудно разглядеть совершенство, поскольку оно теряется в эм-пирических отклонениях.

Так вот, наблюдение этого идеального предмета вносит, оказывается, порядок в растрепанные или раздерганные состояния нашей души. Именно вокруг этого наблюдения мы можем воспроизводить проявления нашей жизни независимо от потока времени, устремленного к хаосу и распаду. Скажем, наши переживания сами по себе не могут держаться на том уровне интенсивности, на котором они - достойные человеческие переживания. Сами по себе они разрушаются со вре-менем. Мы не можем, желая определенного состояния, иметь его силой жела-ния. Я говорил вам, что нельзя хотеть любить и потому любить. Нельзя хо-теть иметь новую мысль, и поэтому иметь ее. Во всех случаях речь идет о некоем бытии, которое организуется определенным образом, и тогда... что-то случится. Тогда придет в голову мысль, тогда ощущение или пережива-ние удержится на своем уровне и не уйдет в песок. Тогда случится волнение или экстаз, но опять же не в силу разрешающей способности наших органов чувств и нашей возбудимости, а в силу других оснований. Например, основани-ем экстаза может стать конструкция трагедии, и тогда она вызовет в нас экста-тический катарсис. То есть это машина удержания: на ней, через катарсис, дер-жатся возможные экстазы, которые иначе организуют наши переживания, по-рождая определенные события. Так как их нельзя вызвать искусственным усилием воли и желания, они случаются или не случаются. Как же быть с ними? А вот так: именно мы обеспечиваем их возможность и их виртуаль-ность. Чем? Собиранием себя вокруг особых изобретений. (Например, траге-дия, ритуал когда-то служили таким изобретением, вокруг которого собирался человек.)

Приведу неожиданный пример из совершенно другой области. Люди изобрели колесо. Очень странный, казалось бы, предмет, если задуматься. Чтобы за-дать законы задумывания, скажу, что колесо содержит в себе горизонт возмож-ностей наших любых способов передвижения. Вспомните, разве было изобрете-но что-либо радикально новое, что выходило бы за пределы возможностей, ко-торые очерчены колесом? Паровоз? - На колесах. Машины - на колесах, танки на колесах. Даже самолет на колесах. А прошло сколько веков? То есть колесо как бы заранее задает наперед возможности всякого механического использова-ния средств передвижения. И радикально ничего нового не появилось. Следова-тельно, это означает, что колесо как раз и собирает нас в качестве передви-гающихся эффективным образом.

Трагедия тоже есть такое "колесо". Обычно такого рода "колеса" обозначены разными емкими словами, или темами - часто архетипическими, которые про-ходят через пласты сменяющихся культур и сохраняются. Колесо и одновре-менно, например, змея, кусающая свой собственный хвост. Что такое змея, ку-сающая свой хвост? Это символ потока душевной жизни, который замкнут на самого себя. А вы знаете, что все замкнутое на себя не распадается, никуда не движется (движется только внутри самого себя). Странная вещь. Или, скажем, сверхпроводимость. Для современной физики было бы идеальным, конечно, изобретение сверхпроводящих веществ. Но в эмпирии сверхпроводимости все-гда есть различение чего-то, что я называю иногда идеальным предметом, гар-монией (иногда колесом или трагедией), и все это отличается от того, что назы-вается эмпирией, временем, хаосом, распадом и пр. Так вот, удержим мысль о том, что эмпирически не выполняется или эмпирически замазано.

Хорошо, изобретены сверхпроводящие вещества. А как сделать конструкцию, которая была бы реально сверхпроводящей и обеспечивала абсолютное сохра-нение электрической энергии. Без каких-либо потерь. Оказывается, что это можно сделать, только образовав круг из такого вещества, чтобы пустить энер-гию по кругу. А круг сделать невозможно, потому что концы нужно соединять, их нужно паять. А спаяли и в точке спая - потеря, теряется сверхпроводимость.

Значит, во-первых, я показываю вам, почему вдруг круг, что это за странный символ, странная фигура, которая через все проходит? А во-вторых, мы снова имеем тут дело с различением между эмпирией (тем, что мы де-факто мо-жем выполнить на реальных телах) и каким-то идеалом полноты, который пребывает над потоком времени (в данном случае над веществом). Опять по кругу. Вот, если бы был такой круг, то там выполнялась бы сверхпроводимость. А в случае эмпирии это невозможно. Паять приходится.

Итак, напомнив все это, я выхожу к следующей теме, на основе которой можно уже вводить язык философии. Философия есть язык, с помощью которого мы занимаемся прояснением обстоятельств человеческой жизни как тако-вой на пределе. Оставляя тем самым как бы подспудно личностную тему, тему мышления как бытия каждого, собирания каждого в своем бытии, когда каждый в той мере, в какой он действительно выполняет сознательный режим человече-ской жизни и сохраняет облик человека, является философом, философствует, знает он об этом или не знает - не важно. А теперь я буду обращаться к языку профессиональной философии. Вернее, я уже начал об этом говорить.

Поскольку философия относительно наблюдаемых вещей вводит предельные понятия или доводит наблюдаемое до предела и начинает об этом рассуждать. То есть философия занимается основаниями человеческой жизни в пре-дельной их форме (или предельными основаниями человеческого бытия и мышления). Вот такое определение философии. Мы ведь договорились, что философия имеет своим предметом философию. Философия есть философия философии. А теперь я то же самое, более конкретно, выражу так. Или спрошу так: что доводится до предела на философском языке? До предела доводит-ся то, что уже есть. А что есть? - Попытка, борясь с потоком времени в нашей жизни, воспроизводить в этом потоке какие-то состояния, человеческие связи. Эта наша работа и является условием того, чтобы нечто было. Если мы не по-стараемся, то не будет. Именно старание есть усилие собирания. Метафора это-го усилия - бесконечная сфера, центр которой нигде, а окружность (периферия) - везде. Или наоборот. Каждый раз у нас нет конечного задания периферии или конечного задания центра. Это то, что перемещается, метафора, доведенная до предела в виде максимальных или предельных предметов.
Гармонии есть везде в разбросанном, осколочном виде. Но как говорить о гар-монии? Скажем, я могу придумать идеальный предмет гармонии или предмет гармонии в максимальном виде - небо. Это не буквальное утверждение, хотя понималось оно в свое время так, что якобы в действительности есть предметы, которые движутся по идеальным окружностям: потом оказалось, что они дви-жутся по эллипсам. И это было разрушением определенного склада мышления, а не просто опровержением эмпирического факта. Но это было выводом, а внутренним ходом мысли было следующее: какой предмет в предельной форме может представить то, о чем я хочу рассуждать, относительно любых других предметов (в том числе, относительно души)? Максимальный или максимально выполняющий гармонию предмет есть небо, говорили греки. Это и был фило-софский демарш. Интересно, что философия начинает вводить свои пре-дельные основания и рассуждать, создавая предметы, которым в действи-тельности не приписывается буквальное значение, они лишь средства и орудия, чтобы мы могли идти по некоторым основаниям всего нашего бы-тия. Но эти средства обычно скрыты внутри самого бытия и как бы замазаны.

Так вот, когда философия это делает, то оказывается, что совершается не-кий акт и в результате открывается пространство, внутри которого как раз и возможно объективное научное мышление. Впервые объективное, научное или теоретическое мышление складывается в этом пространстве, открытом фи-лософией в ее поиске предельных оснований или максимальных предметов, на материале которых можно обсуждать любые другие предметы. Началось, каза-лось бы, со спасения, то есть решения личностно-бытийных задач, и поскольку пошло так, одновременно было завоевано пространство и для объективной на-учной мысли. Все теоретические проблемы философии в ее отношении к науке (философия всегда спаривается с наукой - это такая привилегированная пара) рассматриваются обычно в связи с последовательным развитием культуры. Считается, что сначала была эпоха тотемизма или анимизма, этнических ло-кальных религий, мифологий, а потом возникла философия и наука. Что посте-пенно люди накапливали опыт, эмпирический, технический (чертили, измеряли поверхности для землемерных задач и пр.) и из этой совокупности эмпириче-ских знании внутри ремесел, человеческой техники и т.д. выросла наука - в виде некоторого непрерывного движения (в этом смысле, например, геометрия Евк-лида рассматривается как продукт эволюции египетской практической геомет-рии). На мой взгляд философа, это глубоко неверное рассуждение. Так в исто-рии не происходило и не могло произойти. Наука не вырастает и не появля-ется на новом уровне развития техники и человеческого опыта. Здесь есть две вещи, которые важно понять почему это было не так.

Когда мы говорим, что нечто может вырасти из эмпирии как продолжение ее на новом уровне, то неизбежно предполагается, что эмпирия представля-ет собой проблему. Мы имеем какой-то опыт, навык, умеем что-то измерять, и, тем не менее, внутри опыта содержится какая-то проблема, которую мы хотим разрешить. Эмпирически она неразрешима, и тогда мы изобретаем, нако-нец-то, теорию. Сейчас пока непонятно, что я говорю, хотя в словах ничего не-понятного нет, но вот смысл непонятен (понятно нам только то, что осмыслено). Это пока не осмыслено. Но сейчас я сразу сделаю шаг, и вы поймете, что я имею в виду, почему употребляю слова "проблема", "непонятность эмпирии". Ведь только непонятность чего-то дает шанс родиться пониманию. Обратите внимание на простой ход. Понимание есть ответ на непонятное, а если нет непонятного, то не может быть или возникнуть и понимание. Следователь-но, исходное положение неправильно. Поскольку весь запас опыта и знания, который есть внутри эмпирии, составляет некоторый беспроблемный мир, понятный в терминах магии и мифа. Не случайно в египетской геометрии суще-ствовал не просто утилитарный эмпирический кодекс (свод правил без общих формул), а происходило магическое ритуальное освящение этой геометрии. Это не формальная привязка; она означает, что весь опыт, навыки и соответствую-щая техника уже были осмыслены человеком, понятны ему, и никакой даль-нейшей проблемы выхода из этого (на уровне понимания и смысла) не требова-лось. Это вполне самозамкнутый в себе мир. Я ведь вам говорил, что мир мифа и ритуала отличается от мира науки, вопреки существующим мнениям, не тем, что там есть неизвестное и непонятное, на которое человек отвечает продуктами своего воображения и фантазии - неорганизованной, буйной и дикой. Наоборот, мир мифа есть мир, в котором нет никаких проблем. Все ясно, понятно и имеет смысл. А вот мир науки есть мир непонятного. Впервые непонятное появляется в мире вместе с наукой. Именно наука делает мир непонятным, и поэтому возникает проблема понимания, которая решается в науке.

Следовательно, проблематизация мира не могла зародиться внутри, вырасти са-ма по себе из техники и ремесла, потому что они существовали в мире, который как целое был понятен и осмыслен через продукты мифологического воображе-ния, через магические теории. Все стоит на месте и все понятно. Это замкнутый мир, из которого нет хода в другой. Должно образоваться какое-то самостоя-тельное пространство для того. чтобы возникли проблемы.

Такое самостоятельное пространство возникло, опосредуясь появлением фило-софии. Это и есть второе условие возникновения науки, действительное усло-вие. Не пройдя через философское пространство или через появление фило-софии, не могла бы возникнуть никакая наука, то есть объективная челове-ческая мысль, ставящая проблемы, вырабатывающая точные рациональные ре-шения, контролируемые способы обработки опыта и аргументации. Наука не могла бы возникнуть из простого продолжения накопления знаний, без опосредующего звена - появления философии, которая породила в качестве побочного или параллельного продукта некое пространство теоретического мышления. То есть философия начала изобретать предметы, которые мак-симально или предельно представляют основания человеческого бытия, и тем самым одновременно сформулировала первые элементы теоретиче-ских процедур. Возникает мир теорий, который строится на понимании различия двух вещей: первой - что есть некоторые идеальные предметы, и второй - что эмпирия есть нечто такое, в чем никогда это идеальное не вы-полняется.

И, наконец, чтобы судить о том, что есть в мире - в котором не выполняется идеальное так, чтобы иметь какие-то основания для контролируемого движения мысли, имеющего обосновываемый, доказуемый результат, нужно на эмпири-ческий мир смотреть глазами идеальных объектов.

И тогда в эмпирическом мире можно устанавливать какие-то зависимости и связи.

Поэтому один из первых элементов эмпирического языка философии есть язык Платона, у которого появляется термин "идея", или "форма". И, с одной сторо-ны, начинает развиваться платоновская форма, а с другой стороны идея эмпи-рического мира. Идея обычно понимается по правилам эмпирического языка. То есть мы все время как бы бегаем наперегонки со своей собственной тенью и не можем убежать от нее. Можем лишь помнить, что это тень. Что я называю здесь тенью? Вот я сказал, мы должны уйти от эмпирии (в эмпирии что-то не выполняется). И построить идеальные объекты, а потом, глядя глазами идеальных объектов, начнем разбираться в эмпирии. Но вы понимаете, что язык-то наш (и сознание) остается эмпирическим (наглядным, обыденным). По-этому я и сказал, что в философии есть идеальные объекты, формы и ввел их как правила и основу глядения на предметы, такого их объяснения, чтобы в эм-пирических предметах видеть не только эмпирию, a гармонию. Следовательно, формы или идеальные предметы являются условием того, что я могу увидеть гармонию в эмпирическом хаосе, в переплетении впечатлений и связей. А тень. идущая со мной, говорит мне: "идеи рождают предметы".

"Реальный, материальный мир есть продукт идей". Что я сказал? Я изложил вам идеалистическую теорию (якобы существовавшую) о том, что есть некоторые идеальные начала, называемые формами, идеями, и они рождают материаль-ный, реальный мир, причем термин "рождение" имеет здесь обыденный, бук-вальный смысл. Одни считают, что идеальные сущности рождают идеальные вещи. Или материальные вещи являются отблеском, тенью идеальных сущно-стей, рождаются в виде теней. А другие говорят: нет, этого не может быть, по-тому что идеальное не может рождать. Но термин "рождение", то есть букваль-ный термин, употребляют и те и другие. Одни доказывают его, а другие опро-вергают. Опровергающие называются материалистами.

Все это чушь. Но чушь, возникающая от того, что мы не можем убежать от сво-ей тени. Можем лишь вспомнить, что это чушь, но язык будет продолжать дик-товать нам свои законы. В данном случае, естественный, обыденный язык. И снова мы начинаем с того, что говорим (чтобы отделаться от эмпирии в этом смысле слова): для понимания эмпирии должны существовать условия, ко-торые сами не являются эмпирическими. И на этой основе вводим, скажем, вслед за" Платоном, идею об идеях, которые первичны в этом смысле. Но они первичны в чем? В способе объяснения, а не в предположении, что действи-тельно идея может буквально рождать несовершенные, "грязные", эмпириче-ские предметы. Я этого не утверждал. И Платон этого не утверждал. Но по-скольку в языке у нас продолжают оставаться термины (то есть создается си-туация, в которой снова возможен тот же эмпирический язык, от которого я из-бавился, но уже относящийся к моему сознанию, к ходам рассуждения, к тер-минам), то возникает новая тень. Возникает тень якобы существовавшей теории о том, что были такие утверждения, что идеи могут рождать вещи. На это мож-но сказать лишь одно: вещи рождаются вещами, и вообще - все рождается ста-рым способом. Нет непорочного зачатия. Если кто-то говорит о непорочном за-чатии, значит, он имеет в виду что-то другое. Я поясню вам символ непорочно-го зачатия. Мне это нужно для того, чтобы вы ухватывали свойства языка фило-софии.

Я рассказывал уже о том нечто, что прорастает в человеке после того, как сде-лано определенное усилие, совершена определенная работа; я ее называл соби-ранием. Что я говорил? Я ведь фактически различал два вида рождения. Один раз мы родились от отца и матери, а нам еще нужно родиться во второй раз. Что это за второе рождение? Оно ничем не опосредовано. Оно непорочно. Простой смысл. Нечего здесь дальше гадать. Это просто, когда мы знаем законы языка. В данном случае, не обыденного естественного языка, а законы языка религии или законы языка философии. Символические же обозначения внятны не нашему слуху, который воспринимает язык (ухо-то воспринимает звуки слов "непороч-ное зачатие"), а внятны душам, готовым это услышать. Если душа слышит, о чем идет речь (а философия - слышит, в отличие от религии), тогда душа долж-на собраться, чтобы услышать язык философии.

Мы сидим сейчас на проблеме идей как первом элементе языка философии.

Эта тема фигурирует, например, в виде терминов "сущность", "сущность явле-ние" и т.д. В общем, все пары философских оппозиции: которые существуют, зарождались здесь. Я имею в виду оппозиции: форма и содержание (оппозиция категориальная, как говорят); сущность и явление; возможность и действитель-ность; случайность и необходимость и т.д. О чем шла и идет речь? Фактически, я вам уже сказал, что это такое. Идея - "колесо" всего и вся. Идея есть все то, что для чего-то, и все то, что внутри "колеса".

Итак, я бросил провокационную фразу насчет "колеса". Идея есть "колесо" всего. Теперь вдумайтесь, что такое "колесо" в связи с тем, о чем я говорил. Но прежде очистим почву для понимания идеи. Мне нужно опять избавляться от навыков обыденного, наглядного языка. От той тени, которая нас преследует. И преследование се настолько основательно, что теория идей была понята в сле-дующем смысле. Скажем, есть лошади. Есть понятие, или термин, "лошадь". Что такое термин "лошадь"? Термин "лошадь" (или понятие) - это общее от единичных лошадей. Слово "лошадь" означает единичных лошадей и является, так сказать, обобщением эмпирически наблюдаемых лошадей. Родовое, общее понятие. И затем делается следующий шаг. Полагают, что сначала существует индивидуальный предмет, потом возникают слова и термины, его обозначаю-щие, и тогда якобы возможно философское учение, которое говорит о сущности лошади, имея в виду это общее понятие. Поскольку если существуют сущности, то есть, если есть идеи или некий мир идей, то философ предполагает, что су-ществует и некая "лошадность" (дом "домность"). Это живет как особая реаль-ность по законам нашего языка.

Однако проблема идей не имеет никакого отношения к проблеме единичного и общего. Это совершенно другой срез проблемы. Воспользуемся снова примером "колеса" и подумаем, о чем идет речь в данном случае. Ведь "колесность" суще-ствует. (Не в смысле общего понятия колеса.) Потому что когда мы употребля-ем общее понятие, то как раз "колесности" не видим, не видим здесь проблемы. А вот когда начинаем думать о путях развития техники, о том горизонте, кото-рый сконцентрирован в колесе, тогда в отличие от эмпирического колеса оно и есть идея. Или то, что Платон обозначил словом "идея". То есть некий пред-мет, который выделяется как предельный, на котором мы рассуждаем о возможном горизонте нашего мышления и практики относительно данного предмета. Следовательно, что есть "колесо" в смысле идеи? - Весь горизонт наших возможностей передвижения. Мы ничего не можем помыслить "не-колесного" - до сих пор не можем, хотя японцы, например, и пытаются изобрес-ти в последние годы новое средство передвижения на так называемых магнит-ных подушках. Но это лишь некий технический предмет особый, конечно, - но стоящий в ряду других сходных предметов. Иначе это был бы принципиальный выход за границы данного культурного горизонта, который содержит все наши возможности практического и мыслительного использования механического перемещения.

Или, например, "домность". Какая? Что такое "домность"? Вот, перед нами пять домов. И что? Понятие "дом" - это "домность" этих пяти домов? Поскольку ка-ждый дом единичный, а "дом" - это дом вообще? Идея дома? Нет, очевидно. Ес-ли мы понимаем, что такое идея, когда думаем о том, что у каждого из нас дол-жен быть действительно дом. Что жизнь человеческая без дома, то есть без ка-кого-то пространства, вокруг которого могут возводиться круглые стены, квад-ратные и т.д., - практически немыслима. Ведь почему-то должна быть еще и крыша. Это ритм и одновременно горизонт, и режим человеческой жизни, кото-рая производится в таком виде тысячелетия. Мы не представляем себе жизни вне дома. Куда бы мы не пришли - мы замыкаем пространство вокруг себя, обя-зательно вспоминаем или думаем о доме. "Дом" есть идея, а мы - внутри идеи. Наше мышление внутри идеи. Жизнь "домности" и есть жизнь идеи. Или по-стель, кровать (этот пример часто встречается у Аристотеля и Платона). Значит, "кроватность". Дело в том, что это тоже некая заданная форма. В каком смысле заданная? А в том, что почему-то мы ложимся спать, мы ведь не спим стоя. И по образу и форме человеческой формы мы почему-то непременно должны занять горизонтальное положение.

Причем задан и элемент этого положения: голова немножко выше тела. Это есть форма кровати. Как форма, внутри которой воспроизводятся ритмы и возможна жизнь. Эмпирически кровати каждый раз разные: акты сна тоже эмпирически единичны. Но они все внутри 'постели", "кровати", в смысле формы. Я повто-ряю платоновский термин: они все - внутри формы. И одновременно на обы-денном языке, невольно поясняющем платоновский, говорю: все они внутри формы кровати. Это не случайное слово - форма. Потому что форма и идея совпадают. Внутри формы кровати - различие культур (японцы, спящие на по-лу, не имеют кровати; но они спят все-таки, у них есть ритуал размещения тела на циновке) - выдвинутое культурное пространство, в котором мы спим. в кото-ром что-то делается. Форма отличается от делаемого, а делаемое есть эмпи-рия.

Значит, есть различие между интеллигибельностью и знанием. То, что говорит-ся о формах, говорится о некоторых правилах понятности, предшествующих нашей возможности знать - о чем? О том, что под идеей кровати или идеей сто-ла, дома и т.д. понимается некий мир, который допускает существование в нем столов, кроватей, домов. То есть некоторый такой мир - в данном случае мир культуры, мир артефактов (предметов, созданных искусственно человеком). - в котором выполняется какая-то человеческая возможность. В нашем случае - кровати. И тогда, если есть такой мир, в котором выполняется это, то кровати нам знакомы. Мы на них можем ложиться. Это освоенные нами единичные предметы, о которых в свою очередь можно высказываться, о них можно су-дить. Например, красивая кровать или не красивая. Ах, какая удобная кровать! Это все единичные предметы, эмпирические.

А теперь возьмите эту аналогию и распространите ее на более сложный случай. На случай, когда такие высказывания являются научными. Например, геомет-рическими теориями. Идея числа или число как идея, или геометрическая фор-ма как идея, есть самим миром выполняемое условие, благодаря которому до-пускается существование высказываний геометрии. Или высказываний арифме-тики. Тогда арифметика понятный язык, и. будучи понятным, позволяет нам что-то знать точно. Потому что в той мере, в какой мы охватили нечто количе-ственными отношениями (а они - язык, понятный нам), мы сделали понятным, то есть возможным в качестве предметов знания и то, что охвачено этими коли-чественными отношениями. Допустим, колебание струны. О нем можно знать и рассуждать точно, если есть число как идея. Не в том смысле, что число-идея порождает количественные предметы, которые были бы тем самым несовер-шенной тенью, отражением. Этого никто не говорил. Речь шла об основании, стоя на котором, можно о чем-то рассуждать и что-то утверждать. Введение идеи сущности в философии, как некоего правила интеллигибельности, указы-вает лишь на это.

Об отдельных эмпирических предметах, движении т.е., движении звезд, собы-тиях можно рассуждать и высказывать что-то, что поддавалось бы контролю и было бы объективным и точным, только в той мере. в какой мы рассматриваем их в пространстве идеи. в пространстве форм. Они как бы дают некий срез этих идей, в результате чего мы можем высказывать о них (как предметах) нечто объективное. В предположении, что какое-то отдельное движение здесь, на мес-те выполняет какие-то законы форм, и, рассмотрев это движение в качестве та-кового, мы можем о нем знать объективно, в универсальной или всеобщей фор-ме, которая неотделима от научного мышления. То есть строить всеобщие, уни-версальные и необходимые высказывания. Вот так впервые возникает простран-ство науки как побочный и параллельный или внутренний продукт философии - не из практики или техники. а лишь опрокидываясь, если угодно, в эту практи-ку, технику и т.д.

Это все сложно, потому что нужно всегда держать себя на уровне того напря-жения понятий, которые предположены самими понятиями; и эти понятия не-понятны, если каждый раз заново не выполнять этого напряжения. Но тем не менее это все можно было бы делать, если каждой раз нам не мешал бы сопро-вождающий нас теневой наглядный язык.

Язык буквального понимания всего, потому что наш язык по определению - предметен. Всякое слово имплицирует существование его эквивалента: и даже слова, обозначающие душевные явления, имеют инерцию, навевающую нам мысль о том, что чувства существуют так же, как существуют предметы, что мысль существует подобно существованию особых духовных существ и т.д. Кстати, создав такую индуцированную видимость, люди тысячелетиями ломают себе голову - как же это понимать? Если вообще правила понимания есть осо-бые гомункулы особых одухотворенных сил, ходячих духов, мыслей, чувств. Мысль отдельная якобы дух. А может быть, проблемы такой нет? Во всяком случае данная проблема навеяна наглядным языком. Такое навевание (идущее из античной же философии) и создало прочную пелену, преграждающую нам путь к действительному пониманию того, о чем говорит философский язык, что он утверждает.

Короче, дальнейшим шагом философского языка как раз и вводится понятие формы или сущности, или рациональной структуры вещи. Рядом с эмпириче-ским есть рациональная структура вещи, которая есть правило интелли-гибельное и понимания. Допустив эту структуру вещи в ее пространстве, я могу понимать единичные проявления, факты, события. То есть сделать их предметом особого рода высказываний, а именно - научных, теоретиче-ских. А теоретические высказывания поддаются уже контролю и аргумен-тации. И вот, параллельно с формой идет идея неких вещей, которые открыты обсуждению, аргументации. Миф не открыт, мифические существа не открыты и иным способом вносят смысл в мир. А тут вот взяли "кроватность" и создали предметность, говорение о которой поддается опровержению или доказательст-ву на основе фактов.

Тем самым я ввожу тему, которая является основной для философии и науки, определенных вещей, о которых можно рассуждать, приводить доводы "за" и "против". Поскольку введены не только доводы логической мысли, а еще и ука-зание на эмпирические факты. Эмпирия или наблюдения, или опыт, на который они указывают, появляется только тогда, когда появляется теория. Только в свете теории нечто может иметь значение эмпирического факта, наглядной эмпирической основы наших знаний, с которой они обязательно должны соотноситься.

Значит, суждения, факты - особая вещь. Факты тоже появляются только на фоне теоретического рассуждения в качестве элемента науки. В этом смыс-ле они нечто иное, чем просто факты. Просто случившееся, будучи фактом (в обычном смысле слова), появляется бессвязно, разрозненно. При этом можно приводить и соответствующие аргументы, если оставаться на почве обыденного языка, который не организован в свете формы. Однако тот язык, который орга-низован, зависит в конечном счете от луча света, идущего от нас на предметы, и может быть когерентным, подобно лазерному лучу. А может и не стать тако-вым.

Фактически философия начинается с того, что говорят, хотя не на все можно ссылаться. Допустим, вы говорите: храбр тот, кто радуется победе над врагом или бегству врага. Это факт, так ведь? Но нельзя на это ссылаться, потому что трус тоже радуется бегству врага. Так как же на этом основать (а я пытаюсь ос-новать) понятие добродетели? Рассуждая о добродетели, я привожу нечто, что называют фактом, - добродетель и готов ликовать при виде бегущего врага. Это случается. Но факт ли это? Нет, не факт, потому что есть и противоположный факт - трус тоже радуется бегству врага.

В мифе Платона тиран, у которого, естественно, не было друзей - я уже приво-дил этот пример, - создал вокруг себя пустоту в силу тиранства, тиранской на-туры, и вдруг получил возможность повторить жизнь. И он рассуждает, что вот этого он бы не сделал, этого не послушался, а этому бы поверил. Заново - при той же натуре. Или то же самое мы встречаем в рассуждении историков и лю-дей, которые пытались извлечь опыт из гитлеровской истории. Некоторые из них заявляют, что если бы Гитлер послушался генералов, больше доверял им, то, возможно, и не потерпел бы поражение. И ссылаются при этом на факты: не распустил колхозы, неправильно спланировал направление удара и т.п. А это - не факты. Фактами они могут быть, если мы посмотрим на них глазами идей. А идеей, формой в данном случае что является? - Тиранство. Ведь что та-кое тиранство? Как о нем можно рассуждать? Вглядись в собственный нрав и измени себя. Эмпирические обстоятельства здесь ни при чем. Они есть лишь внешняя форма проявления того, что уже решилось, разыгралось в идее. Ну, не мог Гитлер слушаться генералов, не мог он отменить колхозы, по-тому что он не был бы тогда Гитлером. Это тавтология. Что значит - "если бы"? Да, в принципе это движение устремленное; совершение глупости вытекает из самой природы национал-социалистической идеи. Но речь идет о развертыва-нии возможностей, заложенных в форме. А что это значит?

Вот, я сейчас говорю - выполняю закон понимания. И тогда то, о чем я говорю, есть факты. Конечно, я могу и их приводить. Но они есть не просто факты, на которые мы можем ссылаться, указывать: вот, это так, а это так. Мало ли как, все бывает. Это - не факт.

Повторяю, философия и наука появляются одновременно, как тип рассуждения или как возможное отношение к фактам. Или как возможность превращения во-обще чего-то в фактическую основу рассуждения. Здесь и появляется тема од-ного и многого. Еще одно понятие философии, о котором я частично говорил. Что это значит в данном случае? Многое - воспроизведено на основе одного. Множество фактов, воспроизведенных на основе или в пространстве идеи. В пространстве формы, где многое сковано в одно. Вот дилемма античной философии. И одновременно это образ теории, обладающей, как стали выра-жаться в XX веке, эстетическими качествами. То есть простотой, достоверно-стью внутреннего объяснения. Какая-то простота формулы или рассуждения, гармоничная связь целого. И это настолько красиво, что не может не быть ис-тинным. В современной физике, по-моему, однажды Вигнер так воскликнул, или Гейзенберг. Настолько просто, гармонично и красиво, что это не может не быть истинным. И чаще всего так и бывает.

Греки не так говорили. И отсюда одно и многое; почему есть многое, а не одно? Как многое воспроизводится на основе одного? Потому что, когда многое воспроизведено на основе одного, оно есть логос или порядок. Еще одно ре-шающее понятие философии. Логос или порядок. Но логос не просто как поря-док мира и не просто порядок языка, а логос как порядок такого мира, кото-рый внутри себя содержит и выполняет человеческие условия того, что он может быть понят.

Мир одного или мир многого, которое сковано одним и воспроизведено на его основе; множество фактов, выхваченное координирующим лучом фор-мы, идеи, и есть логос. Или естественный порядок. То есть такой порядок, который срабатывает независимо от человека и его намерений. Тиран ду-мает, что он мог бы исправить ошибку, а натура - я не случайно взял слово "на-тура" - природный или естественный закон (отсюда его замещение. но движени-ем через форму) - логос сделает по-своему. Поэтому Гераклит и говорит: слушайте логос, а не меня. То есть в греческой философии возникает идея ес-тественной или природной необходимости в широком смысле слова. Нечто, что необходимо срабатывает, независимо от человека, от его намерений и блужда-ний. В этом смысле - естественно, так как независимо от человека. Натура тира-на проявляется естественно, однако, это не предмет природы.

И вот дальше философия разыгрывается на двух таких стержнях. С одной сто-роны, природа как нечто самодостаточное, целое, само себя проявляющее и вы-ступающее перед человеком в виде независимых последствий от его поступков, которые входят в это целое. Это нечто большее человека и самодостаточное, требующее уважения и понимания. Природы придерживаться надо! Не только тиран должен придерживаться природы и при этом нрав свой замечать. А вот нужно заглянуть в форму, и тогда организуется хаос. И можешь жить по приро-де.

И вторая идея - параллельно с естественной необходимостью в этом смысле слова, как я только что объяснил - душа, сторона естественной необходимости. (О ней много размышляли Гераклит, милетцы, Демокрит, Аристотель. Платон). Но под душой в действительности имеется в виду эксплицитное выявление ус-ловий интеллигибельности или понятности, которые предшествуют тому, чтобы мы вообще нечто могли видеть в терминах естественного целого или естествен-ной необходимости.

Powered by Drupal - Design by artinet