Сознание-бытие

Я все время пытался подчеркнуть, что в конечных выражениях философская мысль употребляет понятия настолько "упакованные", настолько подчиняю-щиеся логике экономного теоретического разговора, что мы не замечаем внут-ренней нити этих понятий, связи их с некоторыми жизненными проблемами, и поэтому задача разъяснения философского аппарата состоит в том, чтобы за па-радом теоретических понятий, сцеплений внутренней логики самого теоретиче-ского языка восстановить жизненные импульсы, восстановить то, о чем говори-лось в философии.

В прошлый раз я ввел одно из таких понятий, сугубо теоретическое. но имею-щее жизненные истоки - понятие сознания. Если я говорю: "сознание", значит, я говорю "бытие" (второй элемент пары). Обычно понятия, как и люди, ходят по-чему-то парами, хотя возможны и другие комбинации. В свое время Фурье пи-сал, что возможны сочетания почти что констелляционные, поскольку люди пе-редвигаются и общаются друг с другом подобно пчелам в ульях, в каждом улье по тысяче особей. И такое общение развивает человека, так как, чем чаще и ин-тенсивнее он вступает в разные отношения, тем больше развита его так назы-ваемая сущность. Но в философии, как и вообще в культуре, мы всегда находим парные сочетания: сознание и бытие, причина и следствие, возможность и слу-чайность. сущность и явление. И, условно заимствуя из языка философии этот факт парных сопоставлений, пытаемся восстановить смысл, который не зависит, конечно, от этих пар.

Cказав: "сознание и бытие", я тем самым уже начал, надеюсь, приостанавливать манеру, в вашем восприятии идущую от традиции. от того, как культура усваи-вает философию - накладывать на встреченные факты готовые мысленные хо-ды. Ведь, если я сказал: "сознание и бытие", значит возникает проблема первич-ности бытия или первичности сознания. Кто-то утверждает, что сознание пер-вично, а кто-то, что первично бытие. Такой вот философский "детский сад". По-тому что на самом деле такой "проблемы" в философии вообще нет и не суще-ствовало. Это понятно (если пытаться понимать). Изобретаемое понятие есть лишь средство движения мысли, а не нечто, поддающееся ответу - "да" или "нет". Если всмотреться в суть дела, то никто в философии не утверждал, что сознание - первично, ради самого этого утверждения. Посредством понятий "сознание" и "бытие" мы пытаемся решить проблемы, называемые философ-скими, или хотя бы указать на сам факт их существования. А указать нужно грамотно. Ведь, когда в обществе мужчина показывает на даму пальцем, мы считаем это невежливым, хотя задача выполнена -показал пальцем (в русском языке, правда, вместо слов "сударыня", "дама" и пр. осталось сейчас только сло-во "женщина"). Но я специально беру этот знакомый вам бытовой сор, чтобы показать, что в философии (вернее в том, как наша культура усваивает филосо-фию) мы тоже имеем дело с разрушением языка. А если язык разрушен, то мысль невозможна.

Сейчас я поясню, для чего были изобретены слова "сознание" и "бытие". Я го-ворил вам о врожденных идеях, используя их как пример о необходимости ак-куратно и деликатно относиться к философии. Буду использовать этот пример и дальше, чтобы показать, какую языковую роль выполняют понятия "сознание" и "бытие". В проблеме врожденных идей у Декарта есть, очень странное сцепле-ние, которое должно было вас обеспокоить уже самим фактом своего существо-вания и вызвать понимание, что здесь что-то не так с нашим прямым, "натура-листическим" подходом к философским словам.

Я специально произношу эти нелепые фразы, но они суть единственное, что может привести нас в состояние понимания философии. Человек сказал, что идеи - врождены. И он же сказал: тот, к которому применима формула "мыслю, следовательно, существую" - есть "я", которое, сомневаясь во всем, несомненно само для себя в акте мышления, поскольку сомнение есть один из актов мышле-ния. Значит, это "я", у которого есть врожденные идеи количества, протяжения и пр.? Да, но при условии, говорит Декарт (я обрубаю текстовые ходы, выделяю смысл), что это "я" не рождается от родителей. Вот оно-то и есть мое "я".

В связи с этим "я" у Декарта и появляется тезис, внешне похожий на утвержде-ние первичности сознания и вторичности бытия. Cogito ergo sum как будто и означает, что несомненно и первично сознание. Странная вещь! Человек утвер-ждает: "идеи врождены". Очевидно, полагая, что они передаются от поколения к поколению. Но так ли это?

И вот, вчитываясь в Декарта, мы обнаруживаем две вещи. Во-первых, понима-ние философом того обстоятельства, что есть некоторый субъект нравственных поступков, субъект культуры, который совершает нечто, называемое "нравст-венным" в том смысле, что это не природная данность - ни действие инстинкта, ни действие вожделения. - а нечто, что поддается суждению в терминах "нрав-ственно-безнравственно". Тогда как животное такому суждению не поддается. Ведь животные не судят о мире.

Итак, есть "субъект", но это не природное существо. Ибо -что рождается от ро-дителей? "Кусок мяса", возможная материальная форма, заполняемая чемто. Пока вопрос о том, чем она заполняется, оставим в стороне. Усвоим просто мысль, что родители не рождают то "я", у которого есть врожденные идеи. Та-ким образом, во-вторых, согласно Декарту мое "я" - не от родителей.

Язык, в котором существуют термины "я", "cogito ergo sum". "врожденные идеи", обладает своими законами. Исходной целью философа является попытка описать нечто, что называется знаменитым термином "второе рождение"; рож-дением "я" в теле духовного человеческого существа. Поскольку философ по-нимает, что это "второе рождение" не есть природой производимый факт. Но как описать его? Я только что говорил, что есть нечто, что рождается природой, и нечто, что еще должно родиться. И к тому, что снова рождается, мы применя-ем слова "нравственность", "культура", "мышление"... Как это описать?

Понятно, какую роль играют здесь акты сознания и чем они сознания отличают-ся от просто природа о данной нам психики. Но как увидеть зависимость этого "второго рождения" от деятельности человека, от его "самоконституирования"? Ведь он должен конституироваться каким-то усилием, каким-то "самосозидани-ем", как выражаются философы. Как описать эту работу? А вот как: изобретая язык. (Разумеется, возможен и другой язык. Мы могли бы, скажем, договорить-ся с самого начала о каких-то других понятиях, и описывать эти же проблемы иначе. Но так случилось, что мы внутри европейской культуры, у нас язык, по-шедший от греков. Это как бы естественно-исторический договор.) Так что же в этом описании - бытие, в отличие от существования природных предметов?

Бытие есть то, что есть, если произошло "второе рождение". А оно зависит от самодеятельности, от самосозидания, так ведь? Тогда, выходит, что бытие зави-сит от сознания? Что же получилось? Я говорил: бытие - это то, что определяет-ся "вторым рождением". А "второе рождение" предполагает cogito ergo sum, то есть концентрацию сил человеческого существа вокруг какого-то усилия, в дан-ном случае усилия мысли. Тогда в бытии что-то откладывается, вернее, в суще-ствовании откладывается нечто такое. что потом будет называться бытием в от-личие от бытия предметов. Предметы, чтобы бытийствовать, не рождаются вто-рой раз, вторым "непорочным рождением". По законам пола что-то произошло в первом рождении. А если мы договорились. что необходимо "второе рождение", тогда необходим и другой язык описания того, что разыгрывается в этот мо-мент. Иные термины. Они могут закрепиться в традиции, а могут не закрепить-ся - могли быть и другие. Были другие термины, они пошли иначе, но к тому же. Все то же самое: "бытие" и "сознание"! Значит, когда говорится о бытии, то в особом смысле говорится и о сознании.

Более того, философ фактически пытается описать при этом некий самодея-тельный акт, совершаемый человеком. Акт. не имеющий природных оснований, потому что. повторяю, не от родителей рождаются. Нет природных оснований, здесь и начинается странный язык, конечно, менее обязательный, чем язык "бы-тия" и "сознания", но имеющий свою логику. Введу дополнительное философ-ское понятие. Это тоже будет "парная вещь" - парное понятие: познание (или мысль) и воля. Оно существует в разделении философских дисциплин: есть тео-рия познания, а есть этика. Первая занимается мыслью, то есть это теория мыс-ли, а этика занимается человеческими поступками, содержанием и источником которых является воля, волевые проявления человека. Значит, мы имеем волю и имеем человеческое познание, или мысль. Мысль - одно, а воля - другое. Даже по так называемой таблице высших психических или психологических функций мы знаем, что есть эмоции, есть познание и воля. Вот три кита, на которых яко-бы все держится.

И вдруг мы читаем у Декарта, что Бог в своих проявлениях не ограничен ника-кими законами мира; наоборот, законы существуют именно потому и после то-го, как Он. то есть Бог, сделал что-то. И все это - в контексте теологической дискуссии, которая имеет свою традицию, продолжающуюся и сегодня, когда спрашивают: устанавливает ли Бог сознанием законов какую-то вещь? Совер-шает ли какой-то поступок? На основании чего? Значит, Бог не безграничен, а ограничен (например, знанием закона), и есть какие-то предшествующие зако-ны? Скажем, какая-то гармония. Что Бог, зная гармонию, устанавливает что-то гармоничное. Но тогда волепроявление Его ограничено законами? И начинается дискуссия. Будут доказывать: "да". "нет", "все-таки безграничность есть, она такая-то и такая-то" и т.д. Все это схоластические проблемы!

В действительности, когда философы это обсуждают, они берут те понятия, ко-торые здесь даны, и используют их в качестве языка для решения философских проблем, для выявления философских мотивов. Какой здесь основной мотив? Я немножко помогу себе и вам, добавив в это рассуждение одно слово и одну ас-социацию. В контексте того. о чем говорит Декарт, появляется слово "полнота" - полнота бытия или полнота воли, в отличие от мысли. Под мыслью нужно по-нимать закон или нечто законосообразное. А вот полнота бытия или полнота воли отличается от этого. "Полнота" - это словечко, а ассоциация (возвращаясь к языку) следующая.

Я говорил вам, что Вольтер как-то заметил: добродетели не может быть поло-вина. Она есть, или ее нет. То есть добродетель или присутствует во всей своей полноте, или ее нет вовсе. Она неделима. И Декарт, привлекая слово "полнота", хочет сказать, что воля тоже неделима. Она или есть, или ее нет. Но он говорит не только это; он имеет в виду под волей полноту бытия, актуальное существо-вание чего-то целиком. Именно это в философии и называлось "бытием" или "полнотой бытия", что одно и то же.

Следовательно, что мы получаем? Способ, найденный философом для обсужде-ния проблемы человеческой свободы, вокруг которой можно основать позна-ние: находится ли познание в основе свободы или свобода лежит в основе по-знания. И что такое вообще "свобода" как человеческий феномен, его содержа-ние? У Декарта свой ответ на этот вопрос; можно его не принимать, а можно принять. Но проблема вместе с ее философским языком остается, получая раз-ные разрешения, выступая в разных комбинациях.

Почему я заговорил о свободе? Казалось бы, непонятно, почему, говоря о сво-боде, я делаю это в таком контексте, употребляя "божественные" термины (ко-торые в данном случае оказываются самыми короткими, то есть, в теоретиче-ском смысле, экономными, поддающимися оперированию для тех, кто понима-ет, о чем идет речь). Когда физик разговаривает языком формул, зная, что перед ним сидят физики, он ведь не объясняет каждый значок заново. Вот что значит, кроме всего прочего, теоретический язык.

Итак, почему о свободе? Я сказал: самопроявление, самодеятельность. Вопер-вых, человек свободен в одном простом смысле слова: он не есть элемент ка-кой-нибудь причинной природной цепи, он не производится природой. В этом смысле он "свободен". И, во-вторых, то, что в нем специфически человеческого, может быть результатом только его самосозидания посредством усилий. Ибо что значит "человеческое" - в плане той проблемы, которую мы сейчас обсуж-даем? Человеческое - это нормы, законы, установления (не только законы логи-ки и мышления, но и нравственные и социальные законы). Декарт сказал так: законы и установления не предшествуют полноте бытия или полноте проявле-ния воли, так как последняя выступает в виде закона не потому, что мы ориен-тировались на закон, а потому что так - сделали, так проявилась полнота воли - и это стало законом. Следовательно, законы мысли имеют в своей основе дру-гой, более первичный феномен. А именно, полноту бытия или полноту воли. Таков ход движения. Такое решение, принадлежащее Декарту, может быть при-нято или не принято. Законы, о которых говорит Декарт, и по которым он стро-ит свое решение (которое можно принимать или не принимать) - это законы фи-лософского языка.

В данном случае дискуссия - знает ли Бог законы, или сами законы есть отло-жения того, как Он поступил - это как бы сокращенная дискуссия об отношении познания к воле, о том, что мы не можем рассуждать ни о логике, ни о законах, не положив в основу своего рассуждения четкое осознание феномена свободы, как основного человеческого феномена.

Но здесь возникает и другая философская связка: "свобода и необходимость". Еще одна постоянно обсуждаемая "проблема", которая фигурирует в языке фи-лософии. Частично, отвечая на вопрос о бытии и сознании, я уже ответил на во-прос об этой категории (свобода и необходимость), и сейчас поясню этот ответ.

Я сказал, что все великие философы делали один математически точный ход в философии, а именно: если они что-нибудь обосновывали, скажем, мышление, возможности человека во что-то верить, быть, то исходным основанием высту-пала свобода. В этом пафосе философии, вернее, на уровне пафоса немногих великих философов как раз и была грамотно введена категория свободы и необ-ходимости. Под свободой обычно эмпирически понимают "свободу выбора". Считается, что мы свободны тогда, когда можем выбирать; и чем больше выбо-ра, тем больше свободы. Если у человека есть свобода выбора, то свободой на-зывается, во-первых, само наличие выбора, и во-вторых, непредсказуемость то-го, что именно он выберет. Таков эмпирический смысл термина "свобода".

А философ говорит нечто совсем другое - более правильное. Он говорит: про-блема выбора никакого отношения к проблеме свободы не имеет. Свобода это феномен, который имеет место там, где нет никакого выбора. Свободой являет-ся нечто, что в себе самом содержит необходимость - вот как введена категория. Нечто, что является необходимостью самого себя, и есть свобода. Не в выборе здесь дело. не в разбросе предполагаемых возможностей свободным явлением называется такое явление, необходимость которого и есть оно само. Необходи-мость! Нечто, что делается с необходимостью внутренней достоверности или просто внутренней необходимости, и есть нечто, делаемое свободно.

Понятие свободы философ вводит на фоне различения внутреннего (еще одна философская категория) и внешнего. Нечто, что имеет свои основания вне себя - не свободно, поскольку оно стоит в причинной цепи и, следовательно, имеет причинные обоснования и причину объяснения. А проблема свободы не являет-ся этой проблемой. Это проблема не детерминистического мира. о котором рас-суждают в терминах классической физики или причинности. Там это безнадеж-но запутывается, как до сих пор философы путаются, например, когда сопостав-ляют проблему фатализма с проблемой детерминизма, хотя это совершенно разные вещи. Говорят, что если мир детерминистичен, значит, он имплицирует фатализм, что за нас уже все решено, все разыграно и всякое такое. Да нет, это было бы употреблением философских терминов вне их связи, в которой они появились, вне их смысла. Повторяю, свобода есть то, что делается по своей не-обходимости. Явление, называемое мною свободным, содержит основание са-мого себя в себе, является причиной самого себя. Или -самопричинным явлени-ем. Как выражался Кант: есть причинные явления, а есть самопричинные.

За примерами далеко ходить не надо. В качестве примера я уже ссылался на фе-номен совести. Что такое совесть? От голоса совести уйти нельзя, если он, ко-нечно, есть. А если он есть, он есть целиком. Так ведь? Значит, совесть не дела-ет никакого выбора. Нет выбора! А с другой стороны, совесть есть феномен, ко-торый сам в себе содержит свою причину; у нее нет внешней стороны. Совесть есть причина самой себя. Поэтому поступок и называется совестливым, а не ка-ким-либо другим. Слово "совесть" в данном случае есть конечная инстанция объяснения. Мы сказали: совесть... и дальше этого не идем. Все ясно, хотя сама совесть не ясна.

Мимоходом должен отметить еще одну странную вещь. Философия полна ве-щей, которые суть условия ясности всего остального, а сами не ясны и никогда не будут ясны. Это некое chiaro obscuro - светло-темное (как говорят живопис-цы), светотень - термин, введенный итальянцами. Так вот, из такого chiaro obscuro и рисуются все философские картины. То, что я сейчас сказал, очень важно, хотя я не знаю, понятно ли это. Но, с другой стороны, понятность проти-воречила бы тому, что я сам только что возвестил в качестве тезиса: философия состоит из вещей, посредством которых мы что-то понимаем, а сами эти вещи непонятны, они служат для понимания других вещей. Это относится и к тому, что я сам говорю.

Значит, я сказал: совесть есть конечное слово, и мы останавливаемся в объясне-нии. Дальше идти не надо. Хотя что такое совесть - неясно. Нельзя объяснить, что это такое. Но я ведь только что показал, что, понимая это, мы понимаем нравственность. Совесть есть свободное явление в том смысле, что оно не дает нам никакого выбора. Голос совести однозначен и от него не уйдешь. Она не-сомненна и в то же время непонятна, так как идет речь о чемто, что есть нравст-венность в смысле условия нравственных явлений. Нравственность - это усло-вие нравственных явлений; философы называют такие условия трансценден-тальными.

В прошлый раз я уже начал говорить о трансцендентальном сознании.

Давайте теперь попытаемся углубиться в него на примере совести. Я, может быть, слишком часто оперирую этим примером, но, пользуясь им, как раз и можно говорить о существенных философских проблемах и одновременно да-вать иллюстрацию, которая на интуитивном уровне доступна каждому из нас, если мы задумаемся о гении нашего языка, который сам говорит: совесть.

Итак, философия состоит из вещей, которые похожи на совесть в том смысле, что они - неуклонны, точны и непонятны. Непонятны еще и потому, что, явля-ясь условием понимания всего остального, сами при этом остаются непонятны-ми. Совесть есть особая нравственность, особое нравственное явление, которое выступает условием всей совокупности нравственных явлений, не будучи ни одним из них. Нельзя сказать: "Вот это - совесть!" Каждый раз философ будет говорить (классическая философская фраза, произносимая как на Востоке, так и на Западе) - это не то, не это, не это! Не ясно - что?! И одновременно - ясно. Вот это "не это" и имеет отношение к философии. Это и можно назвать трансцен-дентальным. Условие каких-то предметов в нас, в нашем мышлении, вокруг нас; условие, которое само не есть предмет, вещь. Ведь совесть - не вещь: она усло-вие того, чтобы были совестливые явления. Допустим, некто выполнил условие совести, а сам - не совесть, но в нем выполнено ее условие, поэтому он нравст-венен. Вот такие вещи и называются трансцендентальными. Философия полна трансценденталий понятно-непонятных, являющихся несомненным условием понятности чего-то другого, но непонятных так же, как непонятна совесть (бу-дучи понятной, то есть несомненной, неуклонной, не дающей выбора). Это и есть некий детерминизм, который не дает нам выбора - нечто, что детерминиро-вано полностью, но только - само собой. Поэтому и появилась фраза, которая стала потом воспроизводиться в самых нелепых сочетаниях, а именно: свобода есть познанная необходимость.

Так в чем состоит грамотность философского рассуждения? "Свобода есть по-знанная необходимость" - что здесь сказано? Например, я познал, что мир идет к социализму, и я свободно участвую в этом движении. Напоминаю одну из, очевидно, знакомых вам интерпретаций. Что это - заблуждение или глупость какого-то индивида? Нет, подобные интерпретации внушаются нам обыденным языком, языком кристаллизации культуры в нас. ее "осадков", которые подтал-кивают к уже готовому или предготовому знанию, еще до того как совершился наш индивидуальный акт понимания. Свобода есть познанная необходимость в том смысле, что существуют какие-то законы, и свобода якобы состоит в том, чтобы сознательно выбрать подчинение законам. Поэтому, кстати, эта фраза и была осмеяна. Из-за смещения понятий, а оно происходит не только у публики, но нередко и у философов-профессионалов. Повторяю, что человеку очень должно повезти, и он должен очень поработать, чтобы думать то. что уже дума-лось в истории. И моя задача фактически в том, чтобы мне подумать то, что уже думалось, и сделать так, чтобы это подумалось и вами. Ибо свобода как познан-ная необходимость предполагает сознание необходимости самой себя. Вот что означала в действительности эта фраза. Декарт (я сейчас возвращаюсь к языку, с которого начал) приписал ее Богу. Нет, Бог не ориентируется на уже сущест-вующие законы -тогда он был бы не свободен. Какая же это свобода, если закон мира - идти к социализму, и я свободен лишь в том смысле, что включаюсь в это движение и действую свободно. Это софистика! Софистика, скрывающая ограничения свободы, потому что здесь идет речь не о свободных явлениях. Я сейчас говорю тем самым об актуальности философского языка. Ведь то же са-мое, без слов "законы", "социализм" и т.д. - говорил и Декарт, когда задавался вопросами: неужели Бог установил законы математики, потому что ориентиро-вался на какие-то математические истины? Нет. Он нечто сделал определенным образом, и это стало истиной.

То есть, первичными являются свободные явления, и поэтому философ кладет их в основание своих рассуждений. Явления, которые свою свободу содержат в самих себе, обладают внутренней необходимостью. И есть явления второго ря-да, где все выражается в законах уже готового мира. который предшествует действию, а затем включается в преданные законы (скажем, законы математи-ки). Так истины существуют, законы мысли существуют, законы логики суще-ствуют. Но обоснованы они могут быть, только если выявлено их условие, ко-торое само свободно и не содержит в себе внешних законов. Вот как движется рассуждение. Фактически я просто приводил примеры существования в фило-софии некоторых интеллектуальных элементов, выраженных в понятиях, кото-рые обладают свойством ясности-неясности, света-тени. Бросая свет на что-нибудь другое, они сами являются тенью и трудно поддаются пониманию. Та-кого рода элементы в философии называются формами (у Платона они называ-лись идеями, у Канта трансцендентальным сознанием или трансцендентальны-ми формами), и эти же светотеневые образования были названы в свое время еще условием интеллигибельности, или понятности. И поэтому, когда мы чита-ем сегодня, что у Платона "идеи первичны", - хотя сам он этого никогда не го-ворил, - то, исходя из контекста, "понимаем" обычно так, что он считал их дей-ствительно первичными и из них пытался будто бы вывести возникновение все-го мира. Или - что Кант считал сознание "я мыслю" первичным и из наго пытал-ся все вывести. А Декарт считал cogito ergo sum - некую достоверность субъек-тивного сознания - первичной, а потом пытался вывести все остальное.

Однако, если мы теперь понимаем существование светотеневых философских вещей, которые есть правила понятности чего-то другого, то это означает лишь одно, что для философа, начинающего с "идеи", идея не первичный источник происхождения вещей, а условие их понятности. Ибо вещи, как я сказал уже, не рождаются из идей. Рационально понимать вещи, нечто узнать о них вещах мы можем, только построив условия интеллигибсльности. Так же, как можем разо-браться в "явлениях нравственности", если твердо усвоим феномен совести, ле-жащий в основе нравственности. Поскольку трансцендентальное сознание или сознание "я мыслю" является таким сознанием, которое есть условие того, что в нашем сознании могут быть знания о вещах. А знание - это не просто ощуще-ния, представления или любые произвольные мысли, которые могут приходить нам в голову. Знания отвечают критерию рациональности знания. Их условием является некое сознание "я мыслю", которое организует саму возможность по-знания субъекта или носителя определенных мыслей - не всяких, а именно на-учных мыслей о мире. Ибо ктото ведь должен их "нести", кто-то должен "ду-мать" эти мысли. Оказывается, думающего нужно организовать, чтобы в его думающей голове вообще были мысли, поддающиеся или отвечающие опреде-ленным критериям.

Что это за сознание? Конечно, о нем нельзя говорить в рамках наших привыч-ных ассоциаций, потому что когда идет речь об идеях у Платона, о сознании "я мыслю" у Канта или о cogito ergo sum у Декарта, то это отнюдь нс "психологи-чески определенное" сознание. Философы специально оговаривали этот вопрос (правда, это так и осталось непонятным). Декарт, например, говорил: "Я имею в виду чистое сознание". Понимаете, что это такое? Платон говорил о "чистой пустой форме", и Кант говорило "пустых формах". Непонятно.

Под чистым сознанием имеется в виду сознание, не имеющее никакой психоло-гической реальности. Но как его объяснить, возможно ли оно? Nбсуждение этой темы занимает и-лую эпоху, большой период в философии, называемый немец-ким классическим идеализмом. Это - Кант, Фихте, Гегель, Шеллинг.

Обычно сознание понимают так: берут Канта - "я мыслю" -и по законам нашего обыденного языка (это буквально, кстати, написано во многих комментариях), полагают, что раз есть субъекты: Иванов, Петров, Сидоров и т.д., значит, все они обладают сознанием. А "сознание вообще" есть общее их сознании.

Так же, как иногда говорят: "родовое сознание" или "родовой человек". Вот все мы - отдельные люди, а общее - это наша родовая сущность, которая может быть выражена этим термином. Хотя она сама по себе не существует, "не хо-дит": нет "человека вообще" - это лишь термин, обобщающая номиналия.

Так вот, философы не это имели в виду; они имели в виду отношение человека к каким-то особым образованиям, которые и назвали трансцендентальными, про-являющими как бы обратным отложением в нем некую организацию познава-тельных сил. И в этом смысле "сознание вообще" есть индивидуальное явление, которое каждый должен проделать сам. Ведь чтобы быть нравственным, нужно соотнестись с "пустой совестью" или с "пустой формой" совести, в которой ни-чего нет; и обратным следствием этого в том человеке, который соотнесен с не-существующим предметом, будет какой-то другой способ жизни, другая орга-низация его мысли. Иными словами, философ всегда имеет дело с вещами, со-отнесение с которыми влияет на характер бытия, является стержнем, вокруг ко-торого кристаллизуется тот или иной способ бытия. Нравственного бытия или бытия познающего субъекта, потому что бытие познающего субъекта тоже ор-ганизуется определенным образом. Так что это не общие понятия - "сознание" или "сознание вообще".

"Чистое сознание" - в каком смысле? У него ведь нет предмета. Совесть что это такое? Это не предмет, но что-то, что отдельно, и что называется "совестью", а другое - называлось бы как-то иначе.

Например, я говорю: простите, что же будет после этого с моей бессмертной душой?

Что я сказал? Во-первых, что есть такой предмет, который называется "душа", и во-вторых, приписал этому предмету качество, свойство быть бессмертным. Но такого предмета, как душа. нет. Душа относится к трансцендентальным предме-там -оставаясь теневыми, они являются светом чегото другого. Это условие по-нимания, условие интеллигибельности или условие бытия. Значит, бытие зави-сит от души? "Душа первична и рождает бытие"?

Нет, я этого не говорил. Я сказал только, что если я считаю, что у меня есть ду-ша и у меня есть перед ней какая-то ответственность, тогда я живу иначе, по-скольку я-то умру, а душа есть. Это, как выразился бы Кант, "постулат моей нравственной жизни". Он недоказуем и неопровержим (поэтому Кант - грамот-ный философ), и вслед за Кантом я повторю: что вы мне толкуете о душе в тер-минах, в каких следует говорить о предметах? Душа ведь не есть предмет. О ней нельзя говорить "разрушается" она или "не разрушается", аргументировать, что она бессмертна - потому что она проста, а ничто простое не разрушается.

Так аргументировали во времена Канта. И чтобы доказать бессмертие души, ис-пользовали аргументы, посредством которых обычно доказывается что-то о фи-зических предметах. А Кант говорит нет, это безграмотно, это никакого отно-шения к этому делу не имеет. Не об этом идет речь. Следовательно, когда мы встречаемся с рассуждениями (в контексте философии) о душе, о бессмертии, мы встречаемся с вещами, которые обладают двумя свойствами.

Во-первых, это всегда вещи, рассуждение о которых или соотнесенность чело-века с которыми имеет свои отложения в способе бытия (что наблюдается). Ведь то, что думает человек о душе, мы не наблюдаем, а последствия того, ду-мает ли он об этом и как он думает - наблюдаемы. У нас есть наблюдаемые мер-завцы, наблюдаемые честные люди. Это - наблюдаемые явления. Но условия их - не наблюдаемы. Говорит о них философия. Значит, и я говорю о вещах, от ко-торых зависит способ бытия, тот или иной. Сами эти вещи не существуют, на-пример, душа. А что-то ведь с ней происходит. И происходящее имеет следст-вия, которые потом наблюдаемы на уровне бытия.

И, во-вторых, какой бы ни была философия - изощренной теорией познания, ушедшей в спекулятивные вопросы онтологии, эпистемологии и пр. - она всегда остается тем, в качестве чего возникла с самого начала. А именно мудростью жизни. Мудрость жизни, или философия как орудие личностного подхода - как бы далеко это ни уходило бы в своих необходимых теоретических сплетениях понятий. Потому что у теоретического языка есть своя имманентная логика. Но нужно рассуждать -экономно и точно - о вещах, относящихся к бытию, а не просто к познанию безразличного мира, на теоретическом языке. То есть на языке, который имеет свои правила понимания. Нужно иметь соответствующий навык, опыт; и история философии в этом смысле незаменимая школа для тако-го опыта. Я имею в виду просто чтение историко-философских текстов, то не-предвзятое чтение, которое совершается в предположении, что в каждом тексте что-то есть.

Есть! Поскольку не случайно люди сохранили эти тексты. Сито истории работа-ет странным образом (парадокс человеческого бытия!): в каждый момент гос-подствуют идиоты и мерзавцы, а остаются... Декарт, например, сохранился. Па-мять человеческая и отсев, совершаемый историей, устроены совершенно про-тивоположно тому, как протекает жизнь. В каждый данный момент ум, благо-родство - бессильны, а в исторической памяти - все наоборот. Значит, все-таки не бессильны, так как есть органы, посредством которых мы можем себя произ-водить. То есть то, что в ' нашей исторической памяти сохранилось в виде эк-земпляров жизни и мысли, или экземпляров искусства, литературы - не предмет потребления (как я уже говорил), а органы, посредством которых и через кото-рые только и может воспроизводиться наша жизнь в той мере, в какой она стоит того, чтобы она "жилась".

Я уже ввел некоторые сцепления категорий: свобода и необходимость, бытие и сознание... Показал, средствами чего, рассуждениями о чем являются эти поня-тия. Повторяю, философы никогда не решали детский вопрос о том, что пер-вично - дух или материя. Такого вопроса не было вообще.

Естественно, вы понимаете, что аппарат философии богаче, чем то, что он успел воспроизвести - в том числе, этими парными сопоставлениями-бытие и созна-ние, свобода и необходимость, возможность и действительность, необходи-мость и случайность, субъект к объект. Я говорил, что сознание- бьпие можно переиначить в субъект-объект - это основные философские понятия. Но посред-ством их всегда решается примерно одна и та же "проблема", которая связана с бытием. И каждый раз - разные философские ответы. Означает ли это, что фи-лософия есть разноречивый ход, бесплодный спор относительно каких-то странных вещей? Нет. Почему? Да потому что все, называемое в философии "проблемами", не суть проблемы в точном терминологическом смысле этого слова. Проблемой мы называем и должны называть нечто, что поддается реше-нию конечным числом мысленных шагов. А все, что называется в философии "проблемой", является ею в том смысле слова, что это не есть предмет решения каким-либо обозримым числом шагов, а есть наше возобновляющееся участке в бьтш, которое может продумываться только каждый раз заново, и тогда оно бу-дет совершаться.

Нет ничего такого:, -что можно было бы раз и навсегда принять как правило. И потому философия будет вечно жить и говорить, казалось бы, об одном и том же. Человек находится не в ситуации абсурдного мира (как это экзистенциали-сты иногда описывают), а в более ужасной ситуации, из которой вырастают все другие частные ужасы. Я назову этот ужас ситуации - ужасом конкретности. Ужас бытия человеческого состоит в том, что ничто существенное не вытекает ни из каких правил, ни из каких законов, оно должно быть конкретно, вот здесь установлено и понято. И это каким-то чудом согласованно понимается людям" -Но и согласование - чудо.

Рассудите сами, ведь вы прекрасно понимаете, насколько хрупко знание того, что это - "хорошо", а это - "плохо". Причем, вы каждый раз знаете, что самое существенное в хорошем или плохом не есть случай приложения каких-нибудь общих правил. Каждый раз это нужно устанавливать снова. Жизнь как бы зано-во возобновляет перед нами все эти проблемы, потому что ничто из ничего не вытекает. Необходимо какое-то усилие и у этого усилия должен быть аппарат, чтобы заново соотносить себя с символами пустых форм "свободой", "сове-стью" - и с прояснением условия понятности вообще. Это мы делаем и в нашем творческом мышлении, будь то мышление научное или артистическое, художе-ственное - любое.

Везде в тех разрывах, внутри которых вспыхивает акт творчества, есть этот "ужас невытекания" не из чего другого, более высокого или низкого. Ничья жизнь не есть частный случай каких-то правил. И тем не менее, какимто чудом она находится в "связи человечества". Я сказал, что это - чудо. И это возобнов-ление связи человечества, которое само не "закодировано" и не может быть вы-ведено ни из каких правил -фон и основание того, что все философские или фи-лософоподобные акты воспроизводятся примерно с одинаковыми словами и одинаковыми понятиями, но с разными решениями. Но здесь нет "проблемы", а есть то, что некоторые экзистенциалисты грамотно называли тайной", в отличие от "проблемы" (правда, потом они использовали это в своих драматических це-лях, которые я не разделяю). Ведь что такое тайна? - Это нечто, что в принципе хотя и может быть понятно, но мы не можем понять; что-то, о чем известно, но мы не можем добраться до того места, откуда известно. В этом смысл тайны. Поэтому философы и говорят, что тайна - не проблема, а возобновляемый акт бытия, который таинственен в том смысле, что я в нем участвую. Так же, когда человек поступает по совести.

Существует масса таких вещей. И в том числе они есть в мышлении (но не на поверхности). Философы могут уйти бесконечно далеко в эзотерическую, часто специфицированную утонченную логику собственных теоретических понятий. Скажем, это видно в хорошо построенной эпистемологии, то есть теории позна-ния. Когда, во-первых, все сделано очень технично и профессионально, и, во-вторых, по абстрактности ничем не хуже любой квантовой физики или теории относительности.

Неизбежность метафизики

В прошлый раз я пытался описать аппарат и проблемы философии, опираясь на понятие сознания. При этом понятие сознания для меня не имело самостоятель-ного значения: просто я хотел воспользоваться им, чтобы показать, из каких проблем и дисциплин состоит философия, какие она имеет внутри себя разветв-ления и пр.

Продолжим тему сознания, и одновременно я попытаюсь объяснить, что такое онтология и метафизика. Мы остановились на том, что в совокупности наших объективных высказываний о мире. то есть тех высказываний, из которых стро-ится объективная физическая наука, содержатся некоторые философские по-сылки, допущения; их выявление и есть специальное занятие философии. Это тавтология. Я сказал, что философия занимается философией или предметом философии является философия. Что в числе философских допущений есть не-кая посылка, относящаяся к сознанию. Скажем, предметом физического, науч-ного утверждения является что-то высказанное о мире. Но условием того, чтобы об этом "что-то" можно было говорить в универсальной и необходимой форме, каковую имеют физические законы, выступает некая посылка относительно других, а именно сознательных явлений, которые сами предметом физической науки не являются. Ибо предметом физической науки является мир, но при этом каким-то образом обрабатывается сознание. Сейчас я поясню, что имею в виду.
Как известно, наблюдение совершается в человеческих головах, которые сме-няются в пространстве и во времени. То есть состояния наблюдения, отношения к миру сменяются не только внутри одной головы, но они еще существуют в пространстве - в различных головах и в смене поколений. И для того, чтобы эти головы высказывали о мире что-то объективное, в предприятии, называемом наукой, вводится конструкция непрерывного и однородного опыта. Данная кон-струкция является просто предпосылкой, из которой, тем самым, следует, что хотя реальное наблюдение дискретно (мы ведь не наблюдаем непрерывно), должно быть допущено непрерывно функционирующее сознание, чтобы пред-мет наблюдался в любой момент времени и в любой точке пространства. По-этому и говорится, что природа универсальна и однообразна. Без разрывов и темных мест. Например, когда проводится научный эксперимент, то обязатель-но предполагается, что ставится он в некотором пространстве непрерывного и однородного наблюдения.

Здесь и содержится философская предпосылка (о ней я частично уже говорил) некоего сверхмощного гипотетического интеллекта, который непрерывно на-блюдает и, более того, в любом акте наблюдения способен удерживать все точ-ки мира. Человек же этого не может сделать.

Человек не наблюдает непрерывно: во-первых, у него дискретное многообразие сознания и, во-вторых, он не может охватить весь мир, потому что тратит на это время. А время - конечно. Охват же бесконечности гипотетическим интеллек-том является условием того, что можно формулировать суждения о мире, о ко-нечных предметах. Например, в математике при рассмотрении некоего множе-ства объектов совершаются определенные операции. Чтобы построить сужде-ние, предполагается, что та или иная операция может быть повторена бесчис-ленное число раз в том же самом виде, хотя проделать этого не может никто. Но мы предполагаем операцию в завершенном, актуально бесконечном виде и то-гда можем формулировать понятие порядка и числа. Мы ведь ничего при этом не говорим в математике о наблюдении, о сознании. Мы говорим о числах. Но что-то допущено, уже есть какая-то предпосылка, относящаяся не к числу, а к самому способу рассуждения о числах. Предпосылка, позволяющая формулиро-вать какие-то законы (математические в данном случае).

Выявлением таких предпосылок и занимается философия. То есть в нашем при-мере с математикой философ должен, взяв реально случившийся акт математи-ческого рассуждения, выявить, что в нем допущено относительно сознания, и мира. Скажем, мир единообразен. Или: в мире есть порядок. Эти допущения предваряют любое рассуждение о конкретном порядке и составляют ту часть философии, которая называется онтологией. Онтологией называется совокуп-ность некоторых общих допущений о характере мира.

Например, после конк-ретного явления А идет конкретное явление В - это ут-верждение о физическом характере мира, о том, как происходят физические яв-ления. Вдумайтесь внимательно, это очень простая вещь. Скажем, согласно анализу, в оптике световая волна, луч света распространяется по прямой. Это утверждение о мире, оно не является онтологическим утверждением и, следова-тельно, не входит в философию. В число онтологических утверждений будет входить некая посылка о характере мира вообще, содержащаяся здесь. А имен-но, что в мире есть симметрия, что нет причин лучу идти ни вправо, ни влево. Если нельзя указать причину, значит, он идет по прямой. Следовательно, не са-мо утверждение о том, что луч идет по прямой. относится к философии, а дру-гого рода утверждение.

Онтологическим является утверждение о мире, имеющее природу неких общих посылок и допущений, а не о конкретных явлениях. Или, другими словами, ут-верждение такого рода, когда к заключению о том, что луч идет по прямой, я прихожу не на основе анализа физических явлений, не на основе обобщений и наблюдений, а по соображениям симметрии. И, кстати, подобное же утвержде-ние было сделано еще в древности относительно Земли; оно принадлежит ан-тичному философу, который сказал: Земля находится в центре. Почему? Потому что ей нет причин двигаться, смещаться ни вправо, ни влево, она занимает цен-тральное место в мироздании и в крайнем случае - вертится вокруг самой себя. Оба эти утверждения - о свете и о Земле - о двух совершенно разных предметах, но у них есть некоторое общее допущение о характере мира. Такие допущения и откапываются философией, извлекаются на свет божий, и о них рассуждают в разделе философии, называемом онтологией.

А онтология в свою очередь является частью другого рассуждения, называемого гносеологическим или теоретико-познавательным, или эпистемологическим. То есть рассуждением, на котором строится теория познания. Это другой раздел философии, связанный с первым, как это следует из моего рассуждения.

Таким образом, язык. на котором говорят философы, необходимо понимать именно как язык. По тому же фактически правилу, как если бы я сказал сейчас фразу по-грузински, - без перевода вы ее не поймете, потому что не знаете грамматических правил языка, согласно которым какой-то знак или слово явля-ется носителем смысла. Чтобы увидеть в физике смысл, нужно знать правило, которое превращает физику в язык, то есть в сообщение.

Так вот, у философии тоже есть правила - это тоже язык. И дальше я покажу его грамматику, развивая то понятие сознания, которое ввел. Допустим, нам гово-рят: мир состоит из двух субстанции. Есть субстанция мыслящая и есть суб-станция протяженная или физическая. Или в другой немножко формулировке (первая принадлежит Декарту): природа или Бог имеют два модуса, существуют в двух модусах - это уже Спиноза - в модусе существования (то есть протяже-ния) и в модусе мышления. И происходящее в одном модусе не зависит от про-исходящего в другом - между ними нет причинной связи. Другими словами, мышление или вообще сознательные явления, выражаясь на языке XX века, па-раллельны природным явлениям и не выводимы из последних. Отсюда извест-ная оценка такого рода философии как метафизики. Т.о. есть дуализм основыва-ется на двух несводимых друг к другу принциах, тогда как монизм все явления объясняет из одного принципа. Значит, есть монистические философии и есть дуалистические. Скажем, если бы Декарт считал, что существует только один духовный принцип, из которого все вытекает - материя в том числе, - то он был бы монистом-идеалистом. Но он говорит, что материя или протяжение и мыш-ление - это две разные субстанции, одна к другой не сводимые. Декарт - дуа-лист. И Спиноза тоже дуалист, если всерьез принимать его заявление о том, что природа выступает в двух модусах - модусе протяжения и модусе мышления.

Итак, допустим, что есть два модуса, не сводимые друг к другу. Но это лишь слово-значок; сказав - ''дуализм", мы еще ничего не поняли, а все уже сказано. Я возвращаюсь тем самым снова к проблеме непрерывности и однородности опы-та, как философскому допущению, которое содержится внутри науки.

Я говорил в самом начале, что для того, чтобы установить причинную связь между явлениями, нам нужно допустить, что их наблюдение совершается не-прерывно и однородно. То есть все условия наблюдения в разных местах одно-родны, и само оно непрерывно. Тогда между причиной и следствием не будет зазоров и их можно соединить: такая непрерывность и есть условие понимания, понятности или интеллигибельности. Например, у меня есть гарантии относи-тельно вот этого куска мела, что он по своей воле, через какую-то дырочку, в которую я непрерывно гляжу, не превратится... в ежа в моих руках. Я полагаюсь при этом на единообразие явлений природы. Это допущение, являющееся усло-вием во мне понимания и т.д. Повторяю. причинная связь в мире оказывается устанавливаемой, если есть допущение, посылка, содержащая в себе какое-то мое (или ваше) знание о природе сознательного наблюдения, о природе созна-ния. И во-вторых, она устанавливается только относительно чего-то, что протя-женно - это второе допущение, тоже философское (отсюда в философии поня-тие пространства: не в физике, а в философии). В чем же состоит это допуще-ние? А вот в том, что я держу в руке мел и знаю. что единообразие в нем прояв-ляется потому, что это только пространственное явление - мел; он полностью выражен в пространстве, артикулирован, весь наизнанку вывернут, ничего внутри него нет. В каком смысле? В том, что ничего нет такого, что глядело бы на меня из меловой оболочки и по своему желанию или самопроизвольно стало бы ежом.

Значит, условием того, чтобы я что-то знал о меле (в смысле: полагался бы на это как на физическое знание, которое меня не обманет), является то, что я счи-таю, что у мела нет ничего внутреннего, а есть только внешнее только про-странство. Мел - в модусе протяжения, и потому я могу о нем знать на основе универсального опыта и иметь соответствующее суждение. Повторяю, я могу о нем знать, потому что мел пространственен. Пространство есть условие знания о явлениях мира. Следовательно, когда в философии появляется категория про-странства, то она не то пространство, о котором учит геометрия, а философское понятие, философская категория, выражающая условие знания. Именно про-странственность предмета является условием построения физического знания о нем. В противном случае о нем нельзя было бы построить знание. Познание или намерение, или склонность были бы в нем лишь тенью, сквозь которую мы не могли бы читать предмет как "предмет" научного высказывания. Для этого нужно иметь некую гарантию, каковой и является пространственность в смысле условия понимания, а не в смысле пространство Евклида или не Евклида и пр.

В прошлый раз я вам говорил: утверждать, будто Декарт украл краски у мира, заявив, что мир есть только протяжение, -значит не понимать, о чем идет речь. Ведь речь идет не о том, что есть в мире краски или нет, а о том, что является условием того, чтобы мы вообще могли что-либо знать научно. И этим услови-ем является полная выраженность предмета в пространстве, отсутствие в нем внутреннего. Что же мы получили? Чтобы мир для нас был понятен, мы должны полностью изъять из мира сознание и связанную с ним психологию.

Теперь допустим, что пользуясь физическими методами, которые имеют эти предпосылки (а именно-- непрерывность опыта, пространственность и только пространственность вещей), мы хотим в рамках нашего рассуждения узнать, ка-кой все же статус занимают акты нашей мысли, переживания и т.д. То есть все сознательные явления. Причем, мы знаем, что они связаны с мозгом. Так ведь? Но что значит анализировать мозг как орган сознания и мысли? Ведь можно только по определенному методу. Следовательно, мы должны установить ка-кие-то объективные события, наличествующие в мозгу, скажем, нейронные причинные связи между материальными структурами мозга. Но если я устано-вил их в качестве причинных и объективных, имея допущение относительно уже существующего сознания, сознательного наблюдения (которое непрерыв-но), то этим же методом я не могу вывести сознание как порождаемое матери-альными структурами, просто потому, что для их описания я уже задействовал сознание, уже допустил его и не могу поэтому с невинным видом заново его вывести.
Так, как же все это высказать? Да, природа существует в двух модусах или суб-станциях - мыслящей и протяженной: они не связаны и не сводимы одна к дру-гой. Я могу так сказать. И об этом было уже сказано в истории философии, но только это сказанное еще нужно прочитать. А прочитать можно, зная лишь пра-вила грамматики, о которых не говорится в текстах Декарта или Спинозы. Это есть в моей голове. Поэтому когда я читаю текст Декарта или Спинозы, где ска-зано, что физическая субстанция есть только протяжение, то знаю. о чем идет речь. Это верх айсберга, а все остальное (то есть язык) скрыто, поскольку теми методами, какими описывается мозг, описать сознание невозможно: оно уже имплицировано и допущено в построении самих физических методов. Значит, нужен какой-то другой метод. Оставим пока в стороне вопрос "какой?", просто я показываю вам существование частей философского айсберга.

И тогда у нас появляется некое общее понятие. Мы уже договорились. Что ма-терией является нечто, что не имеет внутреннего и что только пространственно, а сознанием - нечто такое, что есть не наше реальное сознание, а условие физи-ческих суждений. Если я начинаю говорить об этом сознании - "непрерывное наблюдение", "сверхмощный интеллект" и пр., то я ведь не описываю сознание в смысле того. что происходит в наших головах, является нашей психологией, нашими состояниями, переживаниями и т.д. Я описываю то, что философы на-зывают "чистым" или "трансцендентальным сознанием". Поэтому когда в фило-софском тексте вы встретите нечто утверждаемое о сознании, то не должны ожидать, что это - утверждение о вашем сознании как читателя, человека и пр. Вспоминать свой опыт сознания, своих собственных переживаний для понима-ния философских утверждений бессмысленно, потому что не об этом идет речь.

Ибо речь идет, повторяю, о том сознании, которое имплицировано в суждениях о причинных связях в мире. Философ говорит о том сознании, которое работает в физическом описании, и то, что он говорит, не имеет психологического значе-ния. Поэтому Декарт и выделил нечто, о чем можно сказать, что там только ма-терия; а когда мы хотим говорить о сознании, то должны забыть о нем как о психологической реальности.

Или, например, вы хотите говорить о душе. Пожалуйста, только ведь это другой модус, выражаясь словами Спинозы. А раз другой модус, то нельзя о душе рас-суждать в терминах: простая она или сложная (то есть состоит из чего-то); име-ет ли она составные части или не имеет и является единицей. Все эти слова мы говорим об атомах-вещах, а душа ... это другое. Вы хотите доказать, что душа бессмертна - по закону опытного знания, приводя аргументы, но аргументы эти относятся к физическим предметам - только пространственным; поэтому так о душе говорить нельзя. Вы хотите верить в то, что душа бессмертна -пожалуйста, верьте. Но это не доказуемо и не опровержимо, но может быть по-стулатом нравственной жизни, скажет Кант. Коечто меняется в нашей нравст-венной жизни, если мы считаемся с бессмертием нашей души. Например, мы можем быть наказаны в силу бессмертия; если бы не было бессмертной души, то не было бы наказания. Человек, считающий себя безнаказанным, поступает одним образом, а человек, который считает для себя возможным наказание, бу-дет жить другим образом.

Итак, что такое философский язык (в смысле двух модусов -различных и не сводимых друг к другу)? Это просто грамотность рассуждения, у которого есть законы - нельзя рассуждать невинно. Если уж мы начали рассуждать, то обяза-ны выполнять эти законы, знаем мы о них или не знаем. Если не знаем, они са-ми себя покажут в рассуждении - наказанием каким-нибудь. Так что лучше знать. О физике или пространственности вещей рассуждения строятся по одним законам, а о душах - по другим.

Например, есть акт, который не является актом опытного исследования, а имен-но - общение людей как духовных субстанций. Что такое акт общения? Я зная о вас что-то на одних основаниях, а общаюсь с вами на других. Основания знания - одни, а основания общения? Могу ли я знать о вас, употребляя слова "знание", "знать" в строгом смысле? Строгий смысл знаете какой? Знать - это, во-первых, знать на опыте и, во-вторых. формулировать универсальные и необходимые за-коны, подтверждаемые опытом. Что вы обо мне знаете - на опыте, не вообще из моей биографии, а вот сейчас, в данный момент? Вы видите физическое явле-ние: я развожу руками, что-то говорю. А на каком основании вы слышите то, что я говорю? Разумеется, на других основаниях! Не на основании опытного знания, а общения, у которого другие законы и которое нельзя обосновать на-учно. Например, вы улыбаетесь, и я делаю предположение -потому-то... То есть от внешне наблюдаемого пространственного явления перехожу к заключению о том, чего не вижу. Такие заключения никак не обоснованы. В этом смысле пси-хология не наука. Основания для заключений здесь совсем другие: опыт обще-ния, интуиция, связанная со знаками, предметами искусства, отработанностъ ее на общении и на предметах каких-то культур и пр.

Все, что я сейчас говорю - просто примеры; они суть задача философии как та-кого занятия, которое является прояснением языка и прояснением ситуаций, в которых мы оказываемся, когда рассуждаем о чем-то. Например, я подумал что-то по поводу вашей улыбки. Это не просто заключение, это - ситуация, в кото-рой я оказался, и в которой скажутся законы относительно моего права на это заключение; ситуация, которая может стать в философии основой рассуждения. Но тогда философ введет понятие. Скажем, из простой ситуации, в которой я оказался, вступая в общение с аудиторией - если я ее продумываю, я ввожу по-нятие пространства, протяжения, понятие сознания. То есть совершенно, каза-лось бы, абстрактные и к делу не относящиеся вещи. Но в том-то и дело, что ведь как-то нужно говорить о том, что я проясняю. Вспомните, сколько слов, не относящихся к ситуации, я использовал до этого (все они изобретены в филосо-фии). Я сказал: смысл, отличил смысл от физической формы, от физического следа. Оказалось, что одни суждения существуют на одних основаниях (физи-ческих), а другие на других. Чем же я занимался? -Тем, что прояснял ситуацию, в которой чтото делал сам: подавал знак или, глядя на вас, пытался расшифро-вать вашу улыбку.

Резюмируя, скажем так: я различил два рода утверждений. Есть утверждения, которые относятся к науке (в мире произошло то-то, по такимто законам - луч несется по прямой и пр.). А есть общие утверждения о характере мира, онтоло-гические. О них говорят и их выявляют на языке онтологии. И то, как высказы-ваются (уже в философии) эти утверждения о мире. принимает категориальную форму. Таких категорий много: возможность, действительность. необходи-мость, случайность, причинность и т.д. Как я говорил, обычно они ходят пара-ми: возможность и действительность, необходимость и случайность - все это категории, которыми не описывается мир, а выявляются и формулируются предпосылки самой возможности нашего рассуждения о мире. Например, кате-гория причинности является предпосылкой возможности установления кон-кретной причинной связи между двумя (или большим числом) конкретных яв-лений. Больше ничего!

Кроме того, в философии есть теория познания, или эпистемология. Эпистемо-логией называют обычно раздел теории познания. который имеет отношение к научному познанию или рассуждению о научности науки. Теория познания мо-жет быть не только теорией научного познания, но и вообще теорией всякого познания, в том числе, нашего обыденного познания, а также иметь какое-то значение, скажем, для анализа художественных явлений, так называемого ху-дожественного мышления и пр.

Значит, в философии есть онтология, есть эпистемология (теория познания) и есть еще метафизика - в старом смысле этого слова. Я предупреждаю о старом смысле по той причине, что есть и сравнительно ее новый смысл, не связанный со старым, или имеющий с ним чисто случайную связь, и состоящий в противо-поставлении диалектического метода метафизике, метафизическому способу мышления или метафизическому методу. А я имею в виду метафизику в старом смысле, как совокупность утверждений (или теорию), учение обо всем, что но-сит сверхопытный, сверхфизический характер. Хотя само слово "метафизика" (не смысл его, конечно) вошло в оборот довольно случайно - в связи с класси-фикацией сочинений Аристотеля: сначала издавались его физические сочине-ния, а затем сочинения философского характера, как следующие "за" ними. Ме-тафизические. И отсюда это слово приобрело содержательный характер и стало относиться ко всем рассуждениям о мире. которые утверждают и описывают в нем нечто, имеющее сверхопытный характер (или нечто, не наблюдаемое в опыте).

Разные философии могут быть в разной степени метафизичными, то есть в раз-ной степени содержать в себе такого рода рассуждения (дальше я поясню, в чем они состоят), а могут и вообще не содержать. Существуют философии, которые являются или пытаются быть только теориями познания, но самые интересные, конечно, - и раньше и теперь - те, в которых содержатся какието метафизиче-ские утверждения.

Что значит сверхопытные, метафизические утверждения? Почему они вообще существуют в философии? Я назвал их онтологическими. Например, утвержде-ние о том. что проявления процессов природы единообразны во все времена и во всех точках пространства, поскольку оно не получено явно опытным путем как сумма и обобщение наблюдении (вот-де, мы долго-долго наблюдали приро-ду и, наконец, обобщили все наблюдения). Такое утверждение не выводимо из опыта и является, безусловно, постулатом или условием опыта - в том смысле, что не вытекает из единичных наблюдений. Сформулированное в виде постула-та, оно является условием того, что мы вообще можем иметь некий опыт. Оно вводится другим путем. Таким образом, онтологические утверждения о мире суть способы организации и одновременно структура нашего опыта. А структу-ра опыта не есть его содержание. Когда мы говорим о внеопытности или сверх-опытности метафизических утверждений, то там появляется дополнительный смысл, допущение предметов, лежащих вне опыта.

Скажем, одним из классических метафизических утверждений является утвер-ждение о сознании. Это введение предмета, полагаемого в качестве сверхчувст-венного, недоступного опыту. Оно метафизично. Физика его содержать не мо-жет по определению: в физике можно говорить о чем-то только в том случае, если это дано нам на опыте, и мы можем наблюдать что-то в пространстве и времени. Человеческое познание - только опытно. Внеопытного научного по-знания не существует.

Тогда что же такое метафизика, если она говорит о таких предметах, которые в принципе недоступны нашей проверке, опытному наблюдению и в этом смысле - сверхопытны? Зачем она? Почему она сохраняется в философии? Потому что метафизические высказывания - это, прежде всего, высказывания об условиях человеческого бытия - так они возникали. Значит, во-первых, метафизические высказывания суть условие поддержания человеческого бытия как человеческо-го и, во-вторых, они являются условием того, что человек может вообще что-либо познавать. Скажем, утверждение о бессмертии души явно метафизическое; этот предмет, как я уже говорил, не распадается, не делится на части. Наблю-дать бессмертие мы не можем. А все, что мы наблюдаем - конечно и подверже-но делению, разложению, возникновениюисчезновению и т.д. Так же. как и су-ществование (чуть ниже я скажу, в каком смысле) такого рода предметов есть условие человеческого общения, когда выполняются и выдерживаются нравст-венные, этические и юридические нормы). То есть, другими словами, когда су-ществуют какие-то способы организации человеческой жизни, имеющие форму утверждений или высказываний о чем-то, чего нет в опыте, о каком-то особом пространстве и времени, в которых предметы живут совершенно иначе; их жизнь в этом пространстве и времени не наблюдаема, не поддается рассужде-нию, основанному на опыте.

Все эти вещи, во-первых, называются метафизическими и главное - во- вторых, они сохраняются в философии потому и в той мере, в какой философ понимает и видит в них условие человеческого бытия. Не в смысле реального их сущест-вования над опытом и сверх опыта, а в смысле изобретенных в истории челове-чества способов организации человеком своего человеческого бытия. Подобно кантовскому постулату о бессмертии души как основе нравственной жизни.

В итоге мы имеем две разновидности постулатов. Первая -постулаты опытного познания (единообразие природы, например). И вторая - постулаты общения, социальной и нравственной жизни, благодаря которым последняя выражается в исторических судьбах культур, народов, стран и т. д.

В частности, в нашей стране эти постулаты сегодня фактически разрушены.

То есть люди не способны вступать в общение, на основе которого они воспро-изводили бы себя в качестве людей. Как когда-то распалась связь общения, ко-торая делала греков греками, и они исчезли, затопленные варварами. Разумеет-ся, это зависело от того, что произошло с их способами организации нравствен-ной и духовной жизни. Что-то там сломалось, разрушилось. Поэтому я и гово-рю, что историю метафизических явлений мы обнаруживаем или засекаем на судьбах культур и исторических эпох, когда может распасться связь времен. А связь времен -связь метафизическая; та, связь, которую имел в виду Гамлет, и которая держит преемственность, традицию и здоровье народа.

Итак, метафизикой в философии называется тот ее раздел, который занимается выявлением условий бытия человека в качестве человека субъекта истории и судьбы. Вот о чем идет речь. Метафизика - лишь язык, на котором об этом го-ворится, показывается всем. И упирается это, конечно, в то существенное об-стоятельство, о котором я говорил в самом начале. Фундаментальное ядро фи-лософии состоит в том, что она намертво связана с самой природой феномена человека, поскольку человек есть искусственное создание истории и культуры, а не природное. Или, другими словами, имеющее внеприродные основания (надпрпродаые, сверхприродные, как угодно их назовите) и, тем самым, сверх-опытные, потому что все, что опытно природно. Или: все, что природно - опыт-но. В природе нет гарантий для человеческого общения и человеческого суще-ствования. Их основания закладываются иначе. И всегда, как ни странно, о та-ких основаниях люди рассказывали (и тем самым их сохраняли) с помощью символов. То есть неких мифических существ. тотемов, первичных хранителей памяти. А тотемы - что это такое? - Это сверхчувственные предметы. Скажем, если тотемом была птица, то имелась в виду не та, которая летает, а птица -священный предмет, живущий в особом пространстве и времени. Эмпирически она просто птица, а в качестве тотема - символический предмет, несущий в себе код тотема, например, код семейных отношений данного племени: она выступа-ет как отношение человека к некоторому сверхъествественному существу. От-куда же появилось такое отношение?

Метафизика появилась потому, что само отношение человека к сверхъестест-венному есть тогда его формирования в качестве человека; с этого открытия можно датировать появление человечества. Человек создает себя в качестве че-ловека через отношение к чему-то сверхчеловеческому, сверхъестественному и освящаемому (то есть священному), в чем хранится память поколений - там за-кодирован весь опыт (указания относительно того, как поступать, кого брать в жены, чтобы избежать кровосмешения, а это очень трудная штука, сложный во-прос - система родственных отношений в первобытных условиях). Следова-тельно, в каком-то смысле язык сверхъестественных предметов -не язык каких-то якобы существующих конкретно тотемов, а чего-то другого. И он является тиглем человекообразования.

И в философии можно об этом рассуждать, как рассуждаю сейчас я, занимаюсь метафизикой. Когда я говорю о том, что такое на самом деле тотем и простран-ство его существования, то я рассуждаю в терминах философской метафизики - об отношении определенных вещей к условиям человеческого бытия. Способ-ность видеть эти условия, не лежащие в каком-либо конкретном содержании самого бытия, имеющие сверхопытный характер, и есть метафизическое чувст-во.

Философская метафизика (причем, не обязательно выполняемая в специальных философских понятиях, а используемая нами в повседневной жизни в зависимо-сти от нашей жизнерадостности) имеет вообще прямое отношение к человече-скому достоинству и к личности человека. Что я имею в виду? Очень простую вещь. В нашей жизни, поведении, наших мыслях и наших поступках всегда есть какие-то основания. Есть категория оснований, которые можно назвать опыт-ными, в широком смысле слова. А именно те, что задаются обществом, в кото-ром мы живем, нацией, к которой принадлежим: то есть определенная система ценностей, которая принята в данной культуре и выражается в соответствую-щей общественной идеологии.

Но есть и другая категория оснований, которую мы поймем, если зададим себе следующий вопрос: все ли в человеке действительно связано с теми основания-ми, которые определяют конкретную его принадлежность к тому или иному времени, к той или иной культуре, к тому или иному месту, к той или иной идеологии? Допустим, я участник какого-то социального массового движения, имеющего свою идеологию. Это социальное движение придает основание и оп-равдание моим сиюминутным актам и мыслям. У него есть какаято цель - сде-лать то-то или построить, скажем, справедливое общество. И эта цель бросает свет нравственного оправдания на мое бытие здесь. Если я частица этого дви-жения, этой цели, то тем самым моя жизнь, мое существование имеют основа-ния, а мои действия моральное оправдание, если выполняется то, что соответст-вует поставленной цели. При этом могут быть открыты законы общественного развития, в соответствии с которыми общество идет к коммунизму. И если я де-лаю что-то, что вписывается в эту идеологическую программу, то якобы имею основание - достойное, и пр. Ну, вы знаете соответствующие формулы, которые связаны в этим делом.

К счастью, возможны и другие основания, которые не суть основания какого-нибудь конкретного места или времени; они вне той или иной культуры, не свя-заны с ней и формулируются внеопытным образом. Я сказал ведь, что все, что конкретно -опытно и наоборот (неконкретной опытности не существует). Ска-жем: нравственно все, что служит делу строительства социализма - это опытное суждение. Но тогда, следовательно, все. что поверх культуры внеопытно. Не в том смысле, что существует еще какой-то другой, внеопытньш мир, а по самому характеру обоснований. Что я имею в виду?

Существуют личностные основания нравственности и поведения. которые при-надлежат другому пространству и времени, нежели пространство и время тех или иных культур или идеологий. И человеческое достоинство зависит от того, есть это личностное основание или его нет. У человека, который целиком вло-жил свою душу в судьбы социального дела, душа может быть подмята преврат-ностями самого этого дела. Мы же его не контролируем. Если мы все туда вло-жили, то неизвестно, с чем окажемся. Иначе говоря, нравственность должна иметь де-факто некоторые абсолютные основания, вневременные. В этом - еще один смысл метафизики.

Метафизика толкует об абсолютном, вневременном. Не в том смысле, что суще-ствует еще какой-то отдельный, абсолютный вневременной мир - о нем мы не можем говорить в терминах существования, ибо. употребляя этот термин, мы говорим всегда о чем-то опытном - но в другом смысле. А именно трансценди-роеания или трансцендентного. Это и есть основная метафизическая операция в философии. Раньше, в догматической схоластической метафизике, некоторые предметы, которым приписывалось особое существование, назывались транс-цендентными предметами; таким предметом был, например. Бог. Но в грамот-ной критической метафизике, каковой является вся метафизика после Канта, не говорится о трансцендентных предметах (поскольку всякое существование опытно). А говорится о трансцендировании. Так вот, под трансцендированием имеется в виду способность человека трансформироваться, то есть выходить за рамки и границы любой культуры, любой идеологии, любого общества и нахо-дить основания своего бытия. которые не зависят от того, что случится во вре-мени с обществом, культурой, с идеологией или с социальным движением. Это и есть так называемые личностные основания. А если их нет, как это случилось в XX веке? Как вы знаете, одна из драматических историй (в смысле наглядно видимого разрушения нравственности и распада человека, распада человече-ской личности) - это ситуация, когда по одну сторону стола сидит коммунист, а по другую, тот, кто его допрашивает - тоже коммунист. То есть представители одного и того же дела, одной и той же идеологии, одних и тех же ценностей, одной и той же нравственности. И если у того, кого допрашивают, нет незави-симой позиции - в смысле невыразимой в терминах конкретной морали, то... положение ужасно. Можно выдержать физические мучения, а вот человеческий распад -неминуем, если ты целиком находишься внутри идеологии, и ее пред-ставляет твой же палач или следователь.

- Но он может считать, что заблуждается?

- Ну вот это заблуждение как раз и разрушает личность. Потому что когда ты слышишь свои же собственные слова из других уст, которым не веришь и кото-рые являются причиной совершенно непонятных для тебя фантасмагорических событий, то и стать некуда. Нет точки опоры вне этого. А метафизика предпола-гает такую точку. И в этом смысле она - залог и условие не-распада личности. Конкретная история лагерей в разных странах показала, какую духовную стой-кость проявляли люди, имеющие точку опоры (те, кто были "ходячие метафизи-ки", скажем так). Тем самым я хочу сказать, что метафизика всегда имеет буду-щее. Она - необходимая часть философии, потому что кроме других основании морали (которые тоже существенны). есть еще основания, о которых мы не мо-жем говорить в терминах опыта. Но можем говорить в терминах метафизики, сознавая при этом. что говорим нечто метафизическое - не поддающееся опро-вержению или доказательству.

Скажите мне. личность поддается опровержению или доказательству? То есть нечто, что уходит своими корнями в личностные основания (не в личные или индивидуальные, а в личностные структуры)? Разумеется, нет. Поэтому и суще-ствует метафизика. Бессмертие души - это предмет доказательства? Предмет опровержения? Нет! С точки зрения физики (а это единственная точка зрения, которая возможна для рассуждении о мире), во-первых. душа не существует как предмет и, во-вторых, никакого бессмертия нет. И если уж мы рассуждаем о чем-то, что не имеет смысла в физических терминах, гак хотя бы будем мыс-лить и рассуждать грамотно. О метафизических вещах - этом важном срезе или измерении человеческого бытия, поскольку только в нем есть то, что называется личностными структурами. И, может быть, они единственные индивиды в об-ласти социальной и нравственной духовной жизни. Не мы - индивиды, а лично-стные структуры -индивиды: мы можем к ним прислоняться, а можем откло-няться. И если нам очень повезет, то прислонимся к той стороне, через которую просвечивает личностная структура. Ибо она есть нечто, существующее и не-сводимое ни к чему другому: индивидуально-личностное существование.

Итак, я попытался, во-первых, пояснить смысл метафизики как таковой и. во-вторых, показать одновременно ее отношение к тому, как мы живем и что мы есть, отношение к чему-то для нас существенному (независимо от того. знаем мы что-либо о метафизике или не знаем). Можно прожить всю жизнь и неплохо ее прожить, не зная, что занимался метафизикой. В этом смысле философия есть искусство называния того. чем люди загашаются. А люди и не знают, что они занимаются делом, имеющим такое высокое или специальное название.

Powered by Drupal - Design by artinet