Техника понимания

Перед этим я пытался пояснить технический язык философии, проецируя его на известные нам реальные проблемы. Я говорил вам, что самая большая слож-ность в обращении с философией - трудность узнавания. Вот что-то есть, а мы не знаем - что именно. Просто потому, что не умеем соотнести язык этого "что-то" с тем, что мы знаем независимо от языка.

С одной стороны, философия, казалось бы, простая вещь: она связана со всеми проблемами, которые мы знаем и испытываем независимо от философии. Но, с другой стороны, когда мы читаем философский текст. Нам часто не хватает уз-навания в нем используемого способа говорения о том, о чем мы вообще знаем, поскольку мы люди. И, конечно, задача всякого рассказа о философии должна быть поэтому задачей постоянного соотнесения философии (и его объяснения по ходу дела) с тем, что мы знаем, когдато испытывали или пытались понять, не обращаясь к ее языку. Такое узнавание порой может доставлять истинную ра-дость, особенно, когда имеешь дело с текстами Канта, Декарта и т.д.

Я пытался проиллюстрировать некоторые темы. связанние с фактом существо-вания у нас сознания. Например, есть сознание мира. здесь возникает проблема философской тайны, которая, как я говорил, не решается раз и навсегда, и наша деятельность мышления повторяется каждый раз заново в его терминах и поня-тиях. Какой бы ни была сложной и разветвленной философия. она все равно со-храняет жизненную мудрость. Но мудрым быть очень трудно - не в психологи-ческом смысле слова (философия не занимается психологическим" способно-стями человека), а в том смысле, что мудрость, ум и даже глупость в философии не означают того, что мы обычно понимаем под мудростью, умом и т.д. Хотя философия говорит на том же языке, на котором мы вообще говорим - язык у нас один. другого нет. Поэтому мы склонны в том числе к мудрость понимать согласно психологическому миру языка (язык есть одновременно мир психоло-гии) и думаем, что это слово означает просто качество, свойственное или не свойственное тому или иному человеку. Однако для философа слова, похожие внешне на обозначение человеческих или психологических качеств, не означа-ют эти качества. Под мудростью в философии имеется в виду некое искусство, необходимое для того, чтобы делались и существовали вполне определенные вещи. Не наличие определенных качеств или свойств, а искусство, имеющее свои аппарат. Не свойство, которое может быть, а может не быть у человека, но его умение. Это хорошо погашали уже греки, и, собственно, с этого они и нача-ли, открыв нечто, что лежит в основе всей философии. А именно, оказывается, человеческих намерений (например, желания добра, хотения быть честным) - недостаточно. Другими словами, эмпирические. обычные состояния человека несамодостаточны.

Между прочим, об этом прекрасно знают настоящие писатели, что романы не создаются добрыми намерениями. Что значит написать, скажем, хорошую кни-гу, которая имела бы нравственный эффект? Оказывается, для этого недоста-точно быть нравственным. Я думаю, вы понимаете, что роман, как и произведе-ние, например, живописи - это конструкция, искусство. И его эффекты будут эффектами хорошо сделанной конструкции, а не намерений автора. Если автор написал плохо, значит написал безнравственно. То есть произведение живет своей жизнью, и, будучи плохой конструкцией, будет порождать безнравствен-ный эффект. Греки, повторяю, это прекрасно понимали, что из намерений ниче-го не строится. А что такое намерения? - Это наши качества, состояния. Можно быть умным по биологическим показателям (быстро соображать, считать и т.д.), но это не ум в философском смысле. Чтобы мыслить точно, должны быть соот-ветствующие "мускулы". Потому что глупость и зло суть не следствия нашей психологии, а следствия того, что мы не мыслим точно. В этом смысле глупость - это то. что думается в нашей голове само по себе. а не нами. Как. например, идеология, носителями которой мы являемся, она живет в нас сама по себе и в той мере, в какой мы ее выражаем, мы идиоты. Хотя при этом в биологическом смысле, по психологическим критериям можем быть одаренными людьми. В технике религиозного сознания это очень четко выражалось в образе дьявола, который играет нами независимо от наших намерений.

Итак. - несамодостаточность человеческих состояний. Необходимость для чело-века иметь что-то, что может быть самодостаточным. Помните, я говорил о врожденных идеях Декарта, которые не выводимы из эмпирического опыта. Они в нас и в то же время не могут быть привнесены нашей собственной добро-детелью. Мы не рождаемся мудрыми. Это нечто большее в нас, чем мы сами. Следовательно, задача философии состоит в том. чтобы максимально высвобо-дить жизнь чего-то большего, чем мы сами. Понимание этого составляет суть. ядро философии. Во-первых, понимание несамодостаточности наших природ-ных способностей, качеств и свойств, или того, чем мы являемся по природе. И, во-вторых. понимание, что самое ценное в нас нечто большее, чем мы сами. И нужно искусство, некая техника или "пристройка", работающая на то, чтобы максимально высвободить поле или чистое пространство, в котором это бы про-явилось. То есть своего рода негативная, отрицательная техника - не делаю по привычке, а все должен заново делать, и тогда будет, появится что-то. Поэтому не случайно язык философии содержит в себе слова, не имеющие предметного, буквального смысла. Таким символом является, например, душа в той мере. в какой она есть во мне, но от меня не зависит. Как нечто независящее и бес-смертное.

Философ не говорит, что есть такой предмет. Он просто вводит символ, предпо-лагая, что если будешь соотноситься с душой как с символом, то высвободишь пространство для того, чтобы она жила в тебе. Она - в .тебе. но не есть твое внутреннее достоинство. Чтобы она не Заросла, скажем, плесенью или еще чем-нибудь (я не знаю, чем души зарастают), нужна какаято техника. Техника со-держит в себе кажущееся утверждение о душе. А в действительности там нет никаких утверждений (не говорится, что есть душа). Буддийская философия, например, считает, что индивидуальной души вообще не существует, она не свойственна человеку: "я" рассматривается в ней как иллюзия, хотя и устойчи-вая. Наоборот, в ней вводится понятие некоторого одного мира и одной души, проекциями которой и являются иллюзорные или множественные "я". Нет мно-жественного сознания. Как говорили мистики - и я с удовольствием повторяю эту формулу - сознание представляет собой singulare tantimi, то есть множест-венное-единственное. Множественную единичность, скажем так.
Теперь, взяв элемент философского языка, я могу тут же это перевернуть. С од-ной стороны, я пытался вам показать, что только что сказанное связано с про-стыми вещами. А с другой стороны, это сразу рождает профессиональные тех-нические вопросы. Поэтому обратимся к истории философии; по-моему, я уже приводил этот пример, он связан с философией Беркли. В смысле - можно ли воспринимать мир так, как он есть, независимо от восприятия? Это пример фи-лософской "схоластики", с которой мы встречаемся в тексте, но не знаем, что к ней привело. Поэтому, давайте, сделаем обратный ход, чтобы прийти к тому. что вызвало этот вопрос. Для этого мы должны вернуться к нашему психологи-ческому языку, поскольку одновременно мы ведь "рождаемся" в том. что боль-ше нас самих. А это явно не природа. а что-то, о чем мы говорим на символиче-ском языке. Хотя рождаясь, мы продолжаем оставаться природными существа-ми (точнее, не перестаем быть ими). Но наше рождение какое-то странное. Жи-вя, мы говорим на языке определенных знаков и звуков, за которым стоит наша материальная вещественная психология, наши свойства и качества. Жизнь про-должается, а мы находимся как бы в зазоре, в каком-то промежутке между при-родой и искусственным миром, искусственными образованиями. И в середине живет нечто большее, чем мы сами. о чем мы должны лишь печься. Но мы, по-вторяю, остаемся природными существами, что и порождает неизбежно систе-матические видимости и иллюзии, парадоксы в смысле бессмысленных вопро-сов, которые как раз и требуют философского прояснения.

Вот я сказал, что сознание - одно, и показал, какие вопросы ведут к философ-скому идеализму типа Беркли. Оттолкнемся вновь от вопроса: как дается мир нашему восприятию? Когда мы рассуждаем о мире и восприятии, в языке не-вольно возникает предположение, что мы можем иметь мир независимо от вос-приятия и сопоставлять его с восприятием. Ведь мы находимся пока внутри на-туральной видимости языка. И именно язык содержит в себе утверждение, что если есть нечто, - например, дерево, - то оно, само по себе, и есть "дерево" в мо-ей голове. Но сама возможность того, что я об этом говорю, содержит посылку, что в принципе каким-то образом я могу знать о дереве независимо от моего восприятия и сопоставлять его с этим восприятием. Но если я о дереве вообще знаю только из моего восприятия, то откуда я еще о нем могу знать? Что - путем сопоставления опять дерева с его образом и выводя, например, (если я материа-лист) образ дерева из его воздействия на мое сознание? Но ведь о дереве, воз-действующем на мое сознание, я знаю лишь из совокупности восприятии. То есть у меня нет никакой точки, с которой я мог бы посмотреть одним глазом на дерево, вторым глазом на восприятие дерева и третьим глазом еще оценить их соответствие, адеквацию. Есть такой философский термин -"адеквация", адек-ватность. Например, говорят: идея должна быть адекватна предмету. Для этого нужно предмет схватить отдельно от идеи, чтобы сопоставить его с ней. Декарт называл это ситуацией "третьего глаза" - есть предметы, есть их образы в нас и есть еще какой-то глаз, который видит предметы и сопоставляет их с образами (хотя этот третий глаз может черпать содержание своего видения лишь из того, что ему сказали образы). И предмет (дерево, в нашем случае) никаким иным об-разом нам никогда не может быть дан. Можно построить такого рода парадок-сальное рассуждение, как построил когда-то Гераклит. философский язык все-гда условен и построен жестко для того, чтобы вдолбить нам в голову хотя бы одну мысль или один оттенок мысли. Но продолжим наши коварные вопросы. В смысле

-сколько деревьев? Вот, например, перед нами фонарный столб

-правда, вам он не виден, а я его в окно вижу. Он в моем сознании, в вашем соз-нании; но каким образом он посылает один образ в мою голову, один образ в вашу, в третью, четвертую и т.д. Что он, размножается? Но тогда это тот же фо-нарный столб или нет? Значит, существует множественное сознание: каким-то образом фонарный столб умудряется быть в разных местах, сам оставаясь на месте. И к тому же, он еще ставит нас перед проблемой: как мне пережить ваш фонарный столб, а вам - мой?

Можете ли вы испытать мое сознание? Ведь, если фонарных столбов много, то возникает проблема коммуникации, являющаяся в данном случае проблемой проникновения нами в сознание друг друга. Иначе (фонарный столб как воз-можное понятие не существует, потому что, когда мы коммуницируем, мы сно-ва соединяем образы. Они ведь только что получились во множественном чис-ле, а мы должны их как-то соединить, чтобы в нашем языке было одно обозна-чение, был один и тот же фонарный столб. Но слово - это просто слово, звук. Столб не несет в себе "столбность". И звук "столб" не похож, скажем, на звук "стол". Значит, я не передаю вам столб материальной формой слова, самим го-ворением: с-т-о-л-б. Иначе это происходит. Передача происходит так, что когда я говорю "столб", это слово в вашей голове соотносится с образом столба. Од-нако у вас он один, а у меня - другой. Столб размножился. И что? Чтобы понять это слово, мне нужно влезть в ваше сознание и пережить его как мое сознание? Возможно ли это? Можно ли реально испытать чужое сознание? - Немыслимо. Или возможно? Тут и начинаются поиски возможностей - могут ли они сущест-вовать?

Фактически я сейчас коротко, буквально за несколько минут, передал вам со-держание тысяч философских трактатов. Это и есть знаменитая проблема ин-терсубъективности, которой занимаются современные феноменологи. Почему нам важно разобраться в этой проблеме и зачем вообще нужна такая филосо-фия? Затем, что, начав говорить или начав двигаться определенным образом, мы вляпались в ситуацию, и процесс ее прояснения просто неминуем. Причем, сказав "столб", люди умудрились придумать такие слова, которые о реальных столбах ничего не говорят. Скажем, в грузинском языке они будут другие, в ар-мянском еще какие-то, непонятные нам, и т.д. С чем же они должны соотно-ситься? С психологическим составом нашего сознания? Но тогда, чтобы слова имели смысл, должна быть возможность обмениваться не словами, а психоло-гическим содержанием сознания. А можем ли мы этим обменяться?

То, о чем я говорю, - это проблемы, выросшие из обыденной ситуации и нахо-дящие свою постановку уже на философском языке (хотя я сейчас не использо-вал философский язык). И в первую очередь, конечно, это проблема так назы-ваемой философской интерсубъективности. Проблема возможности проникно-вения в чужое сознание, которая, разумеется, должна обсуждаться ведь должен вырабатываться какой-то инструментарий, техника, совокупность каких-то по-нятий, концептуальный аппарат; все это и есть философия. То есть главный смысл такого обсуждения состоит в том, что возможно философское учение, в рамках которого ставятся вопросы (как я только что поставил), вытекающие из ситуации, в которую мы сами себя вляпали. Когда, продолжая быть природны-ми существами, мы говорим внутри натуральной иллюзии языка. А в ней есть "я" ваше, "я" мое, есть вдруг размножившийся и во многих местах присутст-вующий фонарный столб. Следовательно, то, что я сейчас говорю (не содержа-ние, а то, что я об этом говорю), уже есть философия определенного рода, по-скольку начинает решаться задача, как передать нечто другому сознанию. А возможна философия, которая рассуждает (как я рассуждаю об этом), как воз-никает ситуация необходимости говорения о передаче сознания друг другу, и показывающая, что это - псевдопроблема. Ведь если я могу показать, что это возникает лишь в силу натурализма языка, то я тем самым не только показываю, что это псевдопроблема, но и строю один из вариантов философии, в терминах которой мог бы показать, что такой проблемы нет.

Ибо реальная проблема состоит в том, чтобы множественность приложилась к тому, что едино. Нет многих деревьев. Вот этот стол - один; не он - в нас, когда мы сознаем, видим образ, а мы - там, нет никакой проблемы его размножения. Мир - один (он дается один раз). Но перед языком, на котором мы говорим, сто-ит задача коммуникации, а не задача анализа, потому что язык внушает нам оп-ределенные склонности, содержит в себе определенные натуральные видимости и порождает определенные вопросы, относительно которых философ может по-казать. что они неминуемы - раз мы так начали. И, конечно, у нас появится про-блема, как коммуницировать другое сознание. А оказывается, сознание не надо коммуницировать. Оно одно. И вас нет и меня нет. Нет множественных "я". Есть одно, и есть иллюзия "я", возникающая в силу определенных причин. Сей-час я излагаю (естественно, на своем языке) смесь разных восточных филосо-фий, но, думаю, ясно, что заставляет жить все эти слова, и откуда и в чем чер-пают свою жизнь названные проблемы, в том числе, проблема возможности проникновения в другое сознание. Поскольку, если существовали бы разные сознания, то, может быть, нельзя было и помнить. Поэтому и вырабатываются понятия для анализа жизни сознания.

Нащупывая эти точки, нервы, благодаря которым появляются соответствующие понятия, зайдем, однако, немного с другой стороны; я воспользуюсь этим, что-бы ввести другие проблемы. Тоже в теоретическом, если угодно, виде, но мне нужно сначала дойти до них, идя просто от мудрости, скажем так.

Я говорил, что философия, или мудрость, есть размышление о том, чего мы не могли бы достичь сами по себе, для чего нужно искусство. Недостаточно сооб-ражать в биологическом смысле слова, нужно еще что-то. Недостаточно хотеть добра: добро -искусство, то есть сложна техника. Недостаточно хотеть истины: истина - техника. Наука и философия потому и существуют, что истина - техни-ка. А она живет своей жизнью, по своим законам. И проблема человечества - это проблема того, что в нас есть или может быть (а может и не быть, если не повезет) нечто большее, чем мы сами. Что вырастает в виде гигиены, правил умственной жизни, правил культурной жизни. То есть все то, для чего люди изобретали целые институты - право, мораль, философию, искусство и т.д.. Что-то, как бы созданное человеком, ибо все это, хотя и было создано, относится к чему-то, что от человека не зависит, что является в человеке большим, чем он сам. Тогда эту проблему можно, видимо, обсуждать так, раз это уже случилось однажды и обсуждалось в античной философии, потом повторялось в филосо-фии Нового времени и сегодня повторяется и в философии, и в этнологии и в других дисциплинах. А именно - можно ввести понятия искусственного и есте-ственного. И обсуждать ее на уровне понятий "природа культура". В каком взаимоотношении находятся между собой культура и природа? Культурой я бу-ду называть все, что искусственно, что природой не рождается, когда можно об-суждать такой вопрос: все ли искусственно в культуре? Или другими словами: все ли в ней является сознательным изобретением человека, контролируемым, или там есть еще что-то, хотя и не природное, но в то же время полностью не зависящее от человека? Разумеется, я могу утверждать, что в какой-то мере че-ловек есть продукт природы. В каком смысле? Действительно ли он продукт природы? А может быть он вообще не природен.

Кстати, задавая подобные вопросы, люди потом перестают понимать, что они изобрели тем самым определенную технику, которой нужно владеть, как вла-деют, скажем, мускулатурой, -технику не описания каких-то содержаний, а раз-мышления о том, что в человеке большее, чем он сам. Так что это за работа -изобретение каких-то искусственных вещей, которые не самоценны и одновре-менно являются такой техникой?

Например, первичной техникой такого рода явились в свое время мировые ре-лигии. Религиозное сознание имеет свою технику; это именно техника апофати-чесжая, как выразился бы философ, негативная, когда о Боге говорят, что Его нет. То есть то, что я называю так, - не существует. И значит, Богу могут быть даны только отрицательные определения. Это очень старая вещь, так называе-мое апофатическое богословие; потом это стало у философов называться нега-тивной, или отрицательной метафизикой (одним из самых ярких ее представи-телей был Кант). Это техника умелого разрешения проблем, связок и невозмож-ностей, которые возникают в ситуации, когда есть что-то большее во мне, чем я сам, и, следовательно, не мной изобретенное, и в то же время не природой во мне рожденное. Потому что природой во мне рождаются мои способности или неспособности, моя тупость в идеологическом смысле слова или какие-то про-блески ума. Это - может быть, а может и не быть, но это природно. А то, что сверх природы - должен ли я это относить к самому себе? Оказывается, полезно считать, что это, например, дар. А я лишь сторож дара - плохой или хороший. Но что это такое?

Вот я сказал: "сторож", "дар"... -разве эти слова что-нибудь описывают, разве у них есть эмпирический научный смысл? -Конечно нет. Они служат для того, чтобы я грамотно жил и грамотно думал. Это предупреждение, а не b%.`(o ми-ра: Tы совершишь большой грех (сказал бы по этому поводу мистик), если в один прекрасный день сочтешь, что то, что ты сделал, ты сделал в силу само-достоинства (я цитирую Симеона).

Это образец теологического высказывания. Но в теологии тоже изобретались вполне серьезные, глубокие символы: например, символ Христа как воплощен-ного Бога. И вы знаете, что этот символ разрешил фантастические проблемы. Если проблемами называть вот те сцепления, которые возникают в этой каше: большее, чем ты асм, но в то же время не природное. Так, как же жить с этим? Как с этим быть? Я, кажется, говорил вам о таком изобретении, как колесо. Это настолько удачный способ передвижения, что колесо до сих пор остается пре-делом наших возможностей в смысле передвижения, дальше которого мы не ушли, хотя открыли атомную энергию. Но ведь фактически такие же изобрете-ния существуют и в области духовной мысли. Я имею в виду в данном случае прежде всего образ Христа. Однако, когда я говорю: "нечто большее в нас, чем мы сами" и "это большее более ценно, чем мы сами", то у вас может возникнуть, во-первых, искушение приписать это себе, что это якобы ваше достоинство, от-личающее вас от других. И во-вторых, возникает искушение подражания Богу, потому что, если нет природы, значит, это божественное начало. Так ведь? А оно, в свою очередь, просто иносказание нашего и природного начала. И, сле-довательно ... можно подражать Богу. А на самом деле здесь и возникает сим-вол, согласно которому нужно стремиться подражать Христу, а не Богу. То есть введение концепта воплощенного Бога в мировой религии ( в буддизме - Будды во множественном числе) и есть элемент решения "машины" умственных сцеп-лений и техники. Понятно, что я сказал? Поскольку иначе мы впадаем в бого-хульство; а вот - воплощенный Бог, ему еще можно "подражать". Значит, во-площенный Бог служит для этого, а не для того, чтобы рассказывать байку о том, что существует непорочное зачатие, зависящее от случайности. Как гово-рят французы, не в таких случаях женщины подвергаются опасности.

То, о чем я вам говорю, и есть один из примеров техники жизни, гигиены ду-ховной жизни. Но философия - это не просто гигиена, тем более, что строится она путем разработки интеллектуальных конструкций, связь которых с исход-ной базой не всегда заметна. Подчеркиваю, очень существенное место в жизни культур занимают такие мыслительные духовные конструкции, содержание и задача которых состоит не в том, чтобы описывать, каков мир. Это очень важ-ный пункт. И для грамотного сознания, которому нужно обучать и которое культивируется в рамках определенной традиции, все это обычно бывает ясно. Но иногда традиция прерывается, мы теряем смыслы и перестаем понимать, что это значит. Скажем, в связи с полетами в космос, многие из нас думают (в том числе и те, кто летает, и те, кто наблюдает за летающими), что там, находясь в космосе, мы окончательно увидим отсутствие чего-то, а именно - божественно-го существа.

Такова работа неграмотного сознания, которое не понимает смысла того, что утверждалось традицией; хотя должен заметить, - люди, живущие внутри тра-диции, тоже не всегда отличаются пониманием. Но поскольку в традиции есть система запретов, то. следуя им, мы иногда избегаем возможных последствий нашего непонимания. В силу простого послушания, в силу покорности: не зна-ешь, не понимаешь - тогда слушайся. Попытайся хотя бы разобраться.

Но перейдем к совершенно, казалось бы, другой вещи. Я говорил, употребляя выражения "большее, чем знание", "не природное, однако и не искусственное", в том смысле, что живет своей жизнью. Помните, в каком-то смысле колесо жи-вет своей жизнью - колесо как идея, как воспроизводящаяся форма, как гори-зонт наших возможностей. Канон "золотого сечения" живет своей жизнью. Стрельчатый свод - как форма, или артефакт, искусственное изобретение. Прав-да, мы не можем пронзить толщу мифа - не индивидуального, а коллективного, и назвать даты и имена их изобретателей. Тысячелетняя толща основных чело-веческих изобретений, таких, как стрельчатый свод, колесо и т.д - непроницае-ма. Но мы можем сегодня рассуждать об этом, используя в том числе и эти тер-мины. Я приводил примеры того (выделяя мозаично и произвольно), как рабо-тает в философии теория сознания, как возникло понятие чистого сознания.

Все это было выработкой определенного аппарата для того, чтобы уметь рассу-ждать о проблемах, о которых я вам говорил в другой связи. Проблемы эти: ка-ков мир? что о нем можно утверждать? То есть нам нужно найти такую точку утверждения о мире, которая по своему содержанию не зависела бы от случай-ности самого утверждения. Потому что мы - конечные существа, а в наших ут-верждениях претендуем на то, чтобы формулировать универсальные суждения о космосе. Но как же существо, наблюдающее космос со случайной точки, может вообще судить о том, как устроен космос? Ведь устройство космоса не обязано считаться с нашими случайностями случайностями того, что, скажем, разре-шающая способность нашего зрения по отношению к световому полю и свето-вому спектру одна, а у других (животных)другая, или разрешающая способ-ность нашего слуха такая-то.

Следовательно, мир-то событийствует, и в нем что-то происходит, не считаясь с ограничениями нашей размерности, нашего устройства. И тем не менее в физи-ке мы ведь говорим об этом. В физике мы научились говорить о мире так, чтобы это нечто было не ограничено нашей же собственной ограниченностью.

Значит, в качестве субъекта таких высказываний о мире мы полагаем все же ка-кое-то особое, отнюдь не эмпирическое существо. Например, "чистое я". Откуда берется это дело? Из понятий классической немецкой философии, где "я" вы-ступает как "чистое я"? Но откуда оно? Почему нужно рассуждать о каком-то чистом сознании? Может быть, "чистое сознание", как я говорил вам, - это про-сто обобщающее слово, так называемый общий термин? Как "дерево", обозна-чающее множество деревьев, или "стол". Да нет, это не абстракция сознания от множества сознании, а конечный пункт необходимого пути рассуждения. когда как бы сразу задаются все эти вопросы. Для того, чтобы говорить о мире что-то универсальное и необходимое, должно что-то случиться во мне (или в вас). Должен произойти акт понимания. Он может быть, а может и не быть, но из со-держаний мира он не вытекает: условием утверждения в мире содержаний явля-ется некое "случание". Когда нечто случается даже независимо от того, поймете вы это или не поймете, я пойму или не пойму. Быть нужно! То есть бытие не зависит от мысли. Ваше бытие от моей и вашей собственной мысли, или мыш-ления.

Эта тема, о которой в таком виде. в моем изложении, вы едва ли слышали, но вы можете встретиться с ней в профессиональном тексте, где идет речь о том, что есть тождество бытия и мышления. Например, Канту в свое время пришлось доказывать, что бытие не есть предикат, оно не имплицировано так, чтобы его можно было получить логическим путем. Как я только что объяснял, то, что должно быть, не может быть выведено, это первородно-оригинальный акт. В нем - все. Если бы я мог передать вам знание и понимание, то тогда знание и понимание были бы только элементом в цепи рассуждения, вывода или при-чинной связи. Но если я доказываю, что этого не может быть, то тем самым ут-верждаю, что, с одной стороны, есть мысль и передача знаний, а с другой - есть еще бытие, без которого нет мысли в смысле понимания. Оно должно вспых-нуть - в вашей голове.

Значит, в какой ситуации я оказался? Я оказался в ситуации, которую описывал в прошлый раз, а теперь выражу это несколько иначе: сначала есть результат, мир не зависит от нашего устройства. То. что мы говорим о мире, имеет форму физических законов, утверждаемых мною в мире. Они не должны зависеть от случайности моего ицгцгеидуального устройства. Но тем не менее понимание зависит от бытия хотя бы одного какого-то сознательного существа, потому что бытие сознания и понимания есть именно бытие сознания и понимания, а не просто бытие вещи. Ага, так. Следовательно, я уже имею здесь дело с каким-то странным бытием, как сказал бы Парменид; оно теперь есть то, что узнается мыслью в качестве такового. Это первая историческая формулировка знамени-того тождества бытия и мышления в философии.

Но поставим вопрос несколько иначе. Вот мы ввели уже чистое сознание и до-казали, что ввели знаменитую фигуру, конструкцию, для которой удобно об этих проблемах рассуждать - "чистое я", рассматриваемое как неэмпирический субъект. То есть ввели не вас, не меня, не эмпирического носителя каких-то психических или физиологических состояний, а некоторое "я", о котором гово-рится, как если бы говорилось об обычном я. И отсюда у читателя возникает смущение: читая Канта или Гегеля. он пытается соотнести то, что говорится у них о "я" - с "я" в нашем языке. И у него может возникать недоумение: что же тогда это такое? А там говорится о некотором неэмпирическом субъекте. Поче-му же нужно говорить именно о нем? Да потому, что это неизбежно. Ведь, если я говорю о понимании мира, и это понимание, формулируемое в универсальных физических законах. которое не может зависеть от случайности и размерности человеческих органов чувств, хотя в то же время какое-то существо должно быть, то я разрешаю проблему все равно введением некоего существа, но не эм-пирического, а "чистого я". И в истории философии разыгрывается по этому по-воду целый эпизод на основе изобретенных понятий сознания, вернее, в поня-тиях рефлексивной конструкции самосознания, введенной Декартом, Кантом и дальше развитой Фихте, Шеллингом, Гегелем (в общем, до Маркса, включая Гегеля).

Но возможен и еще один шаг, который тоже был продуктивным в истории фи-лософии, то есть для развития аппарата философии как таковой. Шаг этот мож-но совершить, задумавшись над тем, что я говорил о "большее, чем я сам", во мне же, а не в природе. На языке классической теории сознания об этом можно говорилось в таких терминах: "врожденные идеи" (Декарт), "чистое я ' (Кант). Но конечным пунктом этой теории было следующее утверждение. Кант как классический философ классической эпохи всегда откровенно высказывал то, к чему приводит логика философской машины. Он говорил, что есть явления, не-которые вещи, о которых можно говорить только в терминах сверхъестествен-ного внутреннего воздействия. Обратите внимание на сочетание слов: сверхъес-тественное внутреннее воздействие. Между прочим, это и есть голос категори-ческого императива внутри нас. Помните, два зрелища, вызывающие восторг - звездное небо на нами и категорический императив в нас? Удивленный восторг - это есть, велико, но в то же время не очень понятно, откуда это чудо. Чудо - но ясное (бывает ясное чудо). Вид звездного неба - ясное чудо гармонии, но до конца не понятное. Потому что непонятно все, что вызывает восторг. Слово "восторг" ведь и означает, что то, что мы воспринимаем и понимаем, видим яс-но, но не до конца. Не в том смысле, что там есть какая-то непонятная деталь. Нет. Чудо - вижу ясно, но ... как это может быть?!

Так вот, обратите внимание, оказывается, все, о чем я только что сказал, можно сказать и в других терминах. Что такое совесть? Совесть - это то, что внутри нас, большее, чем мы сами, и от нас не зависящее. Когда мы говорим: голос со-вести, то явно имеем в виду что-то, что от нас не зависит и нами как бы коман-дует. Но это не голос природы. Спасибо, милый Кант хорошо сказал: сверхъес-тественное внутреннее воздействие. Существует ли сверхъестественное? Для опытного знания, конечно, не существует. Но совесть не есть опытное знание. И поэтому существование ее может рассматриваться как существование сверхъес-тественного. Так что Кант всетаки грамотно сказал. Хотя обычно мы считаем, что оно вне нас. Например, сверхъестественный мир; мы здесь, а он где-то там. Отнюдь.

Сверхъестественное внутреннее воздействие - не какая-то от нас отделенная внешняя необходимость, на которую можно было бы ориентироваться или ко-торой можно было бы подчиняться. Кстати, один из русских экзистенциалистов именно так (неправильно) и понял классическую философию. Я имею в виду Льва Шестова, у которого была идея фикс окончательно положить на лопатки Спинозу, сковавшего якобы весь мир цепями необходимости. Спиноза, как из-вестно говорил, что свободный человек не думает о смерти. А Шестов на это возражал: и что это за свобода, которая ориентируется на законы! Если помни-те, я постоянно напоминаю, что история философии и сама философия богата недоразумениями. Странно, действительно, почему философы плохо понимают друг друга. Я не перестаю удивляться этому (правда, уже не так, как звездному небу). Глухота! Шестов, безусловно, одаренный философ. но он философ моно-идеи. Он видел в философе (в том числе и Спинозы) только систем) естествен-ных натуральных необходимостей н законов.

А Кант говорит: сверхестественный не внешний императив, не вне меня сфор-мулированная норма, которой я подчиняюсь как внешней необходимости и за-кону, а голос внутри меня. И в то же время это не голос моего эмпирического "я", а сверхъестественное внутреннее воздействие. Это сила, которой я подчи-няюсь, которая меня ведет, за которой я следую, но она сверхъестественна. Во-первых, она не какой-нибудь природный закон (природные законы не формули-руются в терминах совести). И, во-вторых, совесть не есть мое свойство, но она - не природа. Сверхъестественное в этом смысле слова. Или сверхприродное внутреннее воздействие. И так можно сказать.

Powered by Drupal - Design by artinet