Проблема предмета философии (методологические аспекты)

О предмете философии сказано немало, и мы не ставим перед собой задачу доба-вить еще одну формулировку к множеству уже существующих. Важно, что эта проблема так или иначе постоянно обсуждается, и ее постановка в большинстве случаев представляется чем-то вполне правомерным и естественным. А нельзя ли поставить под сомнение саму постановку этой проблемы? Именно этот вопрос мы и намерены обсудить.

Прежде всего - в чем содержание проблемы предмета? Говоря о предмете той или иной научной дисциплины, мы обычно пытаемся определить сферу изу-чаемых явлений, характер решаемых задач, особенности используемых мето-дов. Иными словами, определить предмет науки - это значит сформулировать некоторое множество нормативов, которые задают границы данной научной области. Вопрос о предмете философии в общей постановке представляет собой проявление осознанных или неосознанных сциентистских установок, так как ста-вится и обсуждается явно по аналогии с наукой. Но можно ли философию безого-ворочно отнести в разряд научных дисциплин? Очевидно, что нет.

Начнем все же с науки. Многочисленные дискуссии достаточно красноречиво показывают, что и здесь проблема предмета той или иной области знания ре-шается отнюдь не просто, если вообще решается. В литературе можно встре-тить самые различные формулировки, претендующие на определение предме-та математики или физики, географии или социологии. Даже в очень развитых и уже сложившихся областях по этому вопросу чаще всего нет единодушия, и складывается представление, что последнее не так уж и важно для развития науки.

Здесь напрашивается аналогия с языком. Мы все свободно говорим на родном язы-ке, не нуждаясь в формулировке каких-либо правил, но это вовсе не означает, что никаких "правил" вообще не существует. Они существуют, но не в виде вербаль-ных формулировок, а в виде некоторых языковых традиций или, точнее, на уровне социальных эстафет, т.е. на уровне воспроизведения непосредственных образцов речевой деятельности. Стоит, однако, попросить носителей языка сформулировать правила, в соответствии с которыми они говорят, и мы неизбежно получим доста-точно пестрый разнобой. Можно ли его полностью ликвидировать? Увы, но здесь на нашем пути стоит одно очень существенное ограничение - принцип дополни-тельности Нильса Бора. "Практическое применение всякого слова, - писал Бор, - находится в дополнительном отношении с попытками его строгого определения." [1, 398]* . Как это следует понимать?

Практическое применение слова не предполагает каких-либо правил, мы просто действуем, опираясь на образцы живой речи и трактуя эти образцы применительно к той или иной конкретной ситуации. Иными словами, практическое применение слова достаточно произвольно и ситуативно. А что происходит, если мы пытаем-ся точно описать значение слова, пытаемся точно сформулировать правила его использования? Во-первых, очевидно, что мы создаем при этом некоторое новое слово, которого раньше просто не было. Ведь исходное слово объектив-но не имело никакого точного значения. Во-вторых, любое точное обобщение неизбежно связано с идеализацией, а это значит, что в соответствии с полу-ченными таким образом правилами мы не сможем практически действовать. Получается так: либо мы практически используем слово, не зная его точного зна-чения, либо задаем это значение, но тогда оказывается, что слово практически ни-где неприменимо [2, 127].

Все сказанное легко обобщить и на попытки точного определения предмета той или иной области знания, включая как науку, так и философию. Ведь так или ина-че, но мы пытаемся при этом задать точные правила употребления самого термина "математика", "философия" и т.д., задать правила, которым объектив-но ничего не соответствует, ибо реальная наша деятельность опирается на об-разцы.

Итак, определяя предмет той или иной области знания, мы должны осозна-вать, что стремление к максимальной строгости и точности формулировок отнюдь не способствует пониманию реального механизма функционирования науки или философии, а детальный анализ этого механизма в свою очередь противоречит точному заданию предметных границ. Может быть, именно по-этому дискуссии о предмете, как правило, не приводят к ситуации полного едино-душия, что, однако, не мешает науке успешно развиваться. Сказанное в равной степени относится и к науке, и к философии.

Пора, однако, остановиться и на некоторых существенных различиях.

Постановка вопроса о предмете научных дисциплин тесно связана с одной из специфических особенностей науки - она нацелена не только на получение знаний, но и на их постоянную систематизацию, наука требует когерентности накапливаемых знаний. Иногда с этим связывают сам факт возникновения науки. К. Бэр, например, полагал, что наука возникла в античной Александрии в силу столкновения там разных культур и накопления большого количества книг, кото-рые нередко противоречили друг другу. В этих условиях, как полагал Бэр, и появи-лась научная критика [3]. Известный математик и историк математики Ван дер Варден, обсуждая вопрос о формировании древнегреческой математики, подчерки-вает, что греки заимствовали свои знания из разных источников, например от егип-тян и вавилонян, что опять-таки породило задачу достижения когерентности. Именно это, как полагает Ван дер Варден, и привело к появлению математического доказательства [4, 124].

Стремление к систематизации всех накопленных знаний вовсе не означает, что по-следние растут как снежный ком и что прошлые знания просто входят в состав на-стоящих. Этого как раз и не происходит, ибо прошлое всегда переосмысливается и
преобразуется в свете настоящего. Именно требование когерентности приводит к тому, что прошлые теории в составе современной науки приобретают новый смысл и новое звучание.

Например, классическая механика в контексте физики XX века - это уже не меха-ника Ньютона. Она другая уже потому, что мы осознали ее границы, она стала ор-ганической составной частью современной физики. Но нам в данном случае важно следующее: наука на каждом этапе ее развития предстает (или, по крайней ме-ре, стремится предстать) не как набор разных точек зрения, имевших место в истории ее развития, а как целостная, согласованная система знаний. Это не набор, не арсенал концепций, а по возможности единая современная концепция. И говоря о предмете науки, мы фактически пытаемся охарактеризовать содер-жание и границы этой концепции: о чем именно и в каком ракурсе идет речь. Происходит ли нечто подобное в ходе развития философии? В полном смысле сло-ва не происходит.

Это подчеркивал еще Дж. Бернал, противопоставляя на этом основании науку и ис-кусство, науку и философию [5, 27]. В искусстве и в литературе, отмечал он, про-изведения далекого прошлого продолжают жить и в настоящем, в то время как в науке почти никто, кроме историков, не читает великие труды минувших веков. Философия в этом плане напоминает искусство, ибо ничто не заменит нам "под-линного" Платона или "подлинного" Канта. Их не может заменить учебник фило-софии, как не может заменить учебник литературы произведений Шекспира или Толстого. Слово "подлинный" мы ставим в кавычки, ибо и Платона, и Шекспира мы неизбежно воспринимаем в современном контексте, превращая их тем самым в
элементы современной культуры. Подлинного Платона еще надо реконструиро-вать, что составляет задачу уже не столько философа, сколько историка филосо-фии.

И все же - в чем отличие философии от науки? Ведь очевидно, что учебники фило-софии мы, тем не менее, пишем. Мы вынуждены это делать, этого требуют хотя бы задачи преподавания. Проблема предмета философии приобретает здесь сугубо практическое значение. Что именно мы должны преподавать, как организовать и систематизировать материал? Эта проблема актуальна и имеет полное право на существование. Но о какой систематизации может идти речь, не противоречим ли мы сами себе? Строго говоря, курс философии предполагает изложение разных философских концепций. Если речь и идет о систематизации, то о системати-зации именно этих последних. Представьте себе учебник, в котором изложено множество теорий и дана классификация или типология не изучаемых явле-ний, а только самих теорий. В рамках развитой научной дисциплины это, как правило, невозможно, в философии это постоянно встречается. Важно подчерк-нуть, что учебник такого типа - это в принципе не столько философия, сколько ме-тафилософия. Мы здесь рассказываем о философских концепциях вместо того, чтобы полностью "погрузиться" в одну из них. Но одно дело говорить о разных возможных типах мировоззрения, другое - иметь мировоззрение. Не случайно пре-подавание философии часто сводят либо к краткому и выдержанному в презенти-стских тонах курсу истории философии, либо к изложению какой-то одной систе-мы взглядов, для которой другие философские построения служат только материа-лом для сопоставления и критики.

Итак, ставя вопрос о предмете философии, мы невольно действуем по аналогии с наукой, предполагая тем самым, что философия развивается аналогичным образом,
постоянно систематизируя накопленные знания и добиваясь их когерентности. Ес-ли же такой процесс не имеет места, то нет оснований и для постановки вопроса о предмете философии в указанном выше смысле, так как проблема предмета нау-ки связана как раз с попытками выявить и зафиксировать те принципы, в со-ответствии с которыми та или иная дисциплина собирает и систематизирует знания. Именно эти принципы и определяют границы научной дисциплины.

Возникает естественный вопрос: почему философия не поступает аналогичным об-разом, добиваясь полной итоговой когерентности всех своих представлений, чем это обусловлено? Тем, вероятно, что в философии мы имеем дело с формули-ровкой исходных предпосылок нашего мировосприятия, которые уже не мо-гут быть рационально обоснованы. Иными словами, у нас здесь нет рацио-нальных критериев выбора. Действительно, одна из актуальных проблем фи-лософии - это проблема ценностей, т.е. проблема выявления, или, точнее, по-строения конечных оснований целеполагания. Речь идет о смысле человеческо-го бытия, о природе высшего Блага.

Здесь возможны разные концепции при полной невозможности рационального выбора, ибо выбор уже предполагает наличие ценностных установок. Анало-гичные рассуждения можно построить и применительно к правилам вывода: если любое обоснование предполагает правила вывода, то сами эти последние уже не могут быть обоснованы и выступают как предмет веры. История философии по-этому - это последовательность мировоззрений, которые не сменяют друг дру-га, а продолжают сосуществовать в настоящем, не теряя своего значения. Ка-ждое такое мировоззрение в идеальном случае - это некоторая целостность, неко-торый замкнутый мир, вполне самодостаточный и не приемлющий каких-либо дру-гих миров. О каком же процессе достижения когерентности здесь может идти речь?

Перечисленные проблемы существенно осложняются еще одним обстоятельством, а именно: принципиальной неоднородностью самой философии. Во введении к своей широко известной "Истории западной философии" Б. Рассел пишет сле-дующее: "Концепции жизни и мира (world), которые мы называем "философ-скими", являются результатом двух факторов: один из них представляет со-бой унаследованные религиозные и этические концепции, другой - такого ро-да исследования, которые могут быть названы "научными", употребляя это слово в самом широком смысле. Отдельные философы сильно различаются меж-ду собой в зависимости от пропорции, в какой эти два фактора входили в их систе-му, но наличие обоих является в определенной степени тем, что характеризует фи-лософию"[6, 7].

Рассел фиксирует только некоторое фактическое положение дела. Но возникает принципиальный вопрос: как соотносятся друг с другом выделенные им "факторы" или, точнее, парадигмы философствования, одну из которых он полагает научной, а
другую - нет?

Заметим, прежде всего, что эти парадигмы потенциально присутствуют в со-ставе любого раздела философии, включая и этику, которую Рассел почему-то полностью идентифицирует с ненаучным "фактором" или с ненаучной парадигмой. Начнем поэтому именно с этики.

Существует уже достаточно старое и традиционное противопоставление наук объясняющих и нормативных. Первые рассматривают явления с точки зре-ния их объективной обусловленности, вторые - формулируют нормы, кото-рым должно соответствовать наше поведение в тех или иных ситуациях. Этику при этом традиционно относили к числу дисциплин нормативных, однако всегда возникал вопрос: каким образом и на каком материале мы формулируем этические нормы?

Вот ответ, данный проф. Г.И. Челпановым в широко известном в начале нашего века учебнике "Введение в философию": "Если сказать, что задача этики заключа-ется в определении того, что должно быть, то спрашивается, каким же образом со-зидаются этические идеалы? Здесь возможен один ответ: из того, что есть, делается вывод к тому, что должно быть; законы долженствования получаются из законов бытия при помощи идеализирования этих последних" [7, 316].

Но не означает ли сказанное, что мы не только предписываем этические нор-мы, но и описываем их как нечто фактически существующее? Не вызывает со-мнения, что этику можно строить как вполне научную дисциплину, изучающую формирование и развитие этических норм, их разнообразие у разных народов и в разные исторические периоды. Правда, в таком понимании она была бы частью не столько философии, сколько культурологии.

Но можно ли и в философии обойтись без элементов вполне научного подхода? Если следовать Челпанову, то нельзя. А между тем утверждения научной и соб-ственно философской этики отличаются друг от друга самым принципиаль-ным образом. Первые претендуют на истинность, вторые не являются ни ис-тинными, ни ложными. Действительно, утверждение "Аристипп считал высшим благом удовольствие", вероятно, является истинным, или, по крайней мере, его можно пытаться обосновать исходя из имеющихся свидетельств. А вот утвержде-ние "Удовольствие следует считать высшим благом" не является ни истинным, ни ложным. Его нельзя доказать, его можно только проповедовать. Челпанов, видимо, ошибается, полагая, что из факта существования логически следует долженствова-ние. Но это уже другой вопрос.

Можно предположить, что суть не в логическом следовании, а в особенностях глу-бинного механизма социальной памяти. Как уже отмечалось выше, в основе вос-произведения деятельности лежат социальные эстафеты, т.е. действия по об-разцам. Но в рамках эстафеты любой акт с необходимостью функционирует, с одной стороны, как некоторая реализация предыдущих образцов, т.е. как не-что уже осуществленное, а с другой - как нечто подлежащее реализации, некое невербализованное предписание. В этом плане описания и предписания нераз-рывно связаны друг с другом.

Представьте себе, например, что к вам обращается ваш знакомый за советом, а вы отвечаете, что обычно в таких ситуациях поступают так-то и так-то. Дали вы совет или нет? Какое дело вашему знакомому до того, как обычно поступают в подобных случаях? Очевидно, что вы рассчитываете на то, что собеседник преобразует опи-сание в некоторую рекомендацию, т.е. в предписание, но вы предоставляете сде-лать это ему самому, что, вообще говоря, снимает с вас некоторую долю ответст-венности.

Переход от предписаний к описаниям или наоборот, переход от нормативного под-хода к фиксирующему и объясняющему, играет большую роль в формировании и развитии науки. Э. Дюркгейм, например, говоря о формировании социологии, пи-сал, что размышления о предметах политической и социальной жизни имеют свое начало уже у Платона и Аристотеля. "Но все эти различные исследования отлича-лись одной существенной чертой от того, что означает слово "социология".

Действительно, они ставили своей задачей не описать и объяснить общества таки-ми, каковы они в данный момент на деле или каковы они были на деле, а исследо-вать, чем должны быть общества, как они должны соорганизовываться, чтобы быть по возможности совершенными" [7, 226].

Сказанное, как нам представляется, означает, что философия, претендующая на формулировку исходных оснований человеческого поведения и деятельности, претендующая на формулировку некоторых норм, несомненно, содержит в се-бе зародыши и чисто научного, объясняющего подхода. И Рассел, вероятно, прав, рассматривая эту двойственность как одну из специфических особенностей философского знания.

Мы давно знаем, что в недрах философии постоянно созревают новые научные дисциплины и выделяются или, как иногда говорят, отпочковываются, как это со-всем недавно произошло с психологией и социологией.

Как же соотносятся эти два подхода или две парадигмы мышления? Нам представ-ляется, что и здесь мы сталкиваемся с явлением дополнительности, о котором уже шла речь выше. Попробуем это обосновать, повторяя в принципе те рассужде-ния, которые мы уже приводили в начале статьи. Начнем с того, что реально суще-ствующие этические нормы, в рамках которых человек осуществляет свое поведе-ние, как правило, нигде не сформулированы и представляют собой нечто достаточ-но неопределенное.

Они напоминают нормы языка, нарушение которых мы чувствуем, но которые не способен четко зафиксировать ни один носитель языка. Нормы такого рода суще-ствуют на уровне воспроизведения непосредственных образцов поведения и оцен-ки, а образцы не задают четкого множества возможных реализаций. Иными слова-ми, имея дело с реальной практикой речевого или этического поведения, мы мо-жем зафиксировать механизмы этого поведения, но никак не точные правила, ибо сам механизм противоречит их существованию. Допустим теперь, что мы сами сконструировали эти правила, сконструировали, как отмечает Челпанов, пу-тем "идеализирования". Отмечает он это отнюдь не случайно, ибо любая попытка сформулировать какое-либо общее утверждение, не учитывающее конкретных си-туативных обстоятельств, требует идеализации. Но это фактически означает, что точным правилам невозможно следовать в практической деятельности.

Вспомним механику, которая формулирует свои законы для материальных точек и твердых тел, т.е. для объектов, которых в эмпирической реальности просто не су-ществует. Вот и получается, как это ни парадоксально, что при изучении реально существующих норм этики мы не можем их точно сформулировать, не имея для этого оснований, а попытки чисто теоретического построения таких фор-мулировок приводят к невозможности их практической реализации. Думаю, что именно ситуация дополнительности заставила А. Швейцера признать, что чис-тая совесть - это выдумка дьявола.

Сказанное об этике полностью применимо и к другим разделам философии, например к философии науки. Последняя изучает нормы научного познания, кото-рые опять-таки существуют прежде всего на уровне воспроизведения непосредст-венных образцов. Мы можем исследовать механизм существования и воспроизве-дения этих норм, а можем поставить задачу их теоретического конструирования, реализуя таким образом два дополнительных подхода. Второй из них уже давно получил название методологии. Но философия науки не может изучать нормы в полной абстракции от их содержания, а методология в свою очередь должна осоз-навать природу и место создаваемых ею теоретических конструктов.

Очевидно, что указанная двойственность философии создает дополнительные трудности при попытке определить ее предмет.

Powered by Drupal - Design by artinet