Инструментальность

Субъекты в обществе взаимодействуют не непосредственно, а опосредствовано. Даже, когда двое разговаривают с глазу на глаз, то и в этом случае они используют своеобразный инструмент - язык, речь. Поэтому интерсубъективность социальной реальности предполагает не только интенциональность, но и инструментальность. Вообще инструменталистская парадигма характерна для западного мышления; предполагается, что любую проблему, в частности, социальную, можно решить техническим путем. В натуралистических, как и в реалистических моделях социальной реальности инструментальность остается в тени. Для традиционных обществ характерно равнодушие к инструментальным моментам в конституировании реальности: "Горшечник может создать десять тысяч горшков, но ни один горшок не сможет ни создать горшечника, ни уничтожить его. Дао может создать десять тысяч вещей, но ни одна вещь не сможет ни создать Дао, ни уничтожить его" (Гуань инь-цзы, 7-10 вв.). На первое место инструментальная парадигма выходит в деятельностных моделях, характерных для новоевропейской цивилизации. И марксизм, и разнообразные техницисткие концепции, опирающиеся, в частности, на инструментализм Д.Дьюи и восходящие к конструктивистской позиции И.Канта, подчеркивают роль орудий в конституировании социума. Исторические эпохи различаются не тем, что они производят, а тем, как они производят, какими средствами производства - утверждается в марксизме. Общественная структура, социальные классы зависят в своем возникновении и исчезновении от технического прогресса: пролетариат производится самим процессом производства. А экологическая проблема в современном ее осмыслении состоит как раз в том, что "горшки уничтожают горшечника". Инструментальность как момент единства социальной реальности с личностной реальностью особенно ясно тематизирована в массовом обществе. Никогда на Земном шаре не жило одновременно такое большое количество людей. Как организовать их в единое целое? Как достичь взаимосогласованности опыта всех людей? Сегодня очевидно, что без особых средств коммуникации этого сделать невозможно. И социальная, и личностная реальности в их взаимодействии существенно зависят от того, какими инструментами осуществляется коммуникация (то есть как осуществляются интерсубъективность, интенциональность). Канадский мыслитель М.Мак-Люэн полагает, что решающую роль в развитии общества также играют инструменты, но не столько средства производства, сколько средства коммуникации. М.Мак-Люэн именно средствам коммуникации придает решающее значение. Ему принадлежит афоризм: "Форма коммуникации это и есть ее содержание".
Архаическое (первобытное) общество связано в единое целое прежде всего устным словом, речью. На речи базируется ритуал и миф. Переход к цивилизации немыслим без фиксации речи в письменном слове. Письмо - первая форма фиксированного слова, в которой слово начинает самостоятельную жизнь, отделенную от говорящих и слушающих (именно тогда рождается афоризм: "Книги имеют свою судьбу"). Письменное слово обеспечивает иерархическую структуру цивилизованного общества: верхи умеют читать и писать, неграмотные низы способны только внимать читаемому вслух и гулом одобрения или ропотом осуждения выражать свое отношение к читаемому. Без фиксированного слова невозможно право, (закон должен быть обязательно записан), невозможны философия и наука. В традиционном цивилизованном обществе возникает культ книги, прежде всего - Священного Писания. "Под сим именем разумеются книги, написанные Духом Божиим через священных от Бога людей, называемых пророками и апостолами и называемые обыкновенно Библией" [38].
Печатное слово и связанная с ним всеобщая грамотность (не только верхов, но и низов) открыла дорогу формированию массового общества. Лютер переводит Библию на немецкий язык, теперь Священное Писание разрешено читать всем, что является одной из важнейших характеристик новоевропейской цивилизации. Культ книги, сформированный еще в традиционном обществе, сохранился, хотя и постепенно потерял свой сакральный смысл, книга становится культурной, а не сакральной ценностью. "Книги - корабли мысли, странствующие по волнам времени и бережно несущие свой драгоценный груз от поколения к поколению" (Ф.Бэкон). Без печатного слова невозможна галилеевская наука, базирующаяся на диалоге печатного учебника и печатного научного журнала. На печатном слове стоит массовое новоевропейское образование, а также новоевропейская демократия, предполагающая информирование каждого "человека с улицы" о важнейших политических событиях через газеты и массовые журналы. Политическая жизнь приобретает в качестве своего важнейшего измерения борьбу цензуры и свободы печати. Верхи владеют орудиями печати, низы в лучшем случае могут писать "письма в редакцию".
Наконец, в новейшее время появляется машинно-компьютерное слово, которое порождает так называемое "информационное общество". Слово средств массовой информации развертывается сначала в формах радио, особенно радиотрансляции, кино, особенно кинохроники. Эти формы поначалу активно используются тоталитарными режимами. Хорошо известна идеологическая роль радио ("газета без бумаги и расстояний"), и "важнейшего из всех искусств" - кино как в условиях социалистического режима, так и в "Третьем Рейхе". Правда, телевидение, аудио- и видеотехника, а также распространение персональных компьютеров и компьютерных сетей сыграли серьезную роль в подрыве условий существования, так сказать, "классических" тоталитарных режимов. Однако, соревнование верхов и низов в борьбе за средства коммуникации вовсе не прекратилось. На первых порах, пока еще не сложился социальный институт массовых коммуникаций и соответствующие ему юридические нормы, оказались возможными удивительные прорывы "снизу вверх" (известны истории о школьниках, которые с помощью своего домашнего персонального компьютера проникали в секретные архивы Пентагона, о банковских клерках, совершавших с помощью компьютеров головокружительные финансовые операции). Впрочем ясно, что грядет еще новое социальное, юридическое, да и экономическое нормирование социального института массовых коммуникаций, которое восстановит устойчивость несколько пошатнувшейся иерархии в "информационном обществе".
Таково представлении о роли различных "инструментов" в создании социального мира. Даже если мы и не сможем принять парадигмы такого рода, (как это не могут сделать "реалисты" или феноменологи, или "натуралисты"), тем не менее значение инструментальности для социальности не может игнорироваться.
Инструментальность находит свое проявление также в социальной символизации. Эта конкретная форма инструментальности обнаруживает еще один момент в ней: инструмент - это оружие борьбы со временем. Инструмент, предстающий как символ, изымает человеческие отношения из времени и является основой социальной памяти. Социальный символизм может быть описан в терминах коннотации. В языкознании, откуда приходит этот термин, коннотация обозначает дополнительное, сопутствующее значение языковой единицы. Коннотация в широком смысле - это любой компонент, который дополняет предметно-понятийное (денотативное) содержание языковой единицы. Коннотация возникает на основе сведений, соотносимых с культурно-историческим, мировоззренческим, повседневно-эмпирическим знанием как говорящих на этом языке общностей, так и отдельного индивида.
Коннотативные смыслы имеют следующие свойства:
1) они "прикрепляются" не только к знакам естественного языка, но и к реальным вещам, выполняющим какие-либо практические функции. Р.Барт называет их "знаками-функциями" [39], эти знаки-функции мы как раз и обсуждали выше, когда говорили о различных материальных "инструментах" коммуникации;
2) один предмет (или знак языка) может иметь несколько коннотативных означаемых и наоборот, одному означаемому может соответствовать несколько знаков носителей; 3) коннотативные смыслы подвижны, они появляются и исчезают в зависимости от движения идеологического контекста;
4) обнаружение коннотативных смыслов носит статистический характер, т.е. они могут актуализироваться или не актуализироваться в восприятии. Это их свойство называют латентностью;
5) коннатативные смыслы агрессивны, так как активно вытесняют знаки денотативной системы. К примеру, слово "туземец" первоначально означало тамошнего уроженца, а сегодня, скорее, - жителя "третьего мира"[40].
Если мыслить социальный символизм в терминах коннотации, то становится ясно, что это более сложный механизм единства социальной и личностной реальностей, чем идентификация и проекция, которые базируются непосредственно на суггестии, т.е. на прямом внушении. Символизация предполагает активное участие сознания и самосознания субъекта, его рефлексии. Иначе соотнесенность с системой артефактов (знаков-функций) просто не возникнет: ведь коннотативные смыслы не даны непосредственно. Символизм - фундаментальное свойство человека. Кассирер называет человека существом символизирующим. Вся человеческая культура, процесс культивирования, могут быть представлены как игра символизации. С этой точки зрения философия культуры как еще одна философская дисциплина своим предметом рассмотрения берет этот срез социальной реальности, она постигает всеобщее через символизирующую и игровую деятельность человека.
Как и в проекции-идентификации, так и в социальной символизации играет важную роль искусство. Оно выступает не только своеобразным "тренажом" для индивидов, которые участвуют в социуме, но и само включается в процесс конституирования социального целого. Особое внимание здесь привлекает формирование иерархических "лестниц" в обществе. Посмотрим на искусство с точки зрения его разделения на элитарное и массовое. Сразу бросается в глаза, что массовое искусство базируется на проекции-идентификации, а элитарное - на социальной символизации. Предположим, что мне нравится незамысловатая и напевная народная музыка, но в том кругу интеллектуалов, где я бываю, принято восхищаться Хиндемитом. Это демонстративное восхищение напоказ, это определенная символизация. Говоря о Хиндемите, мои коллеги, на самом деле, с помощью Хиндемита рассказывают о себе. Так же напоказ они отрицают массовое искусство, скажем, индийские фильмы или мексиканские сериалы, или ту же народную музыку, которая мне нравится. И я, чтобы не "отстать" от тех, мнением которых я дорожу, отправляюсь в филармонию и, поначалу преодолевая сон и скуку, слушаю Хиндемита. Особенно я активен в таком символическом потреблении "престижной" музыки в том случае, если мое социальное положение неустойчиво, неопределенно, скажем, если я студент, аспирант или вообще не включен достаточно прочно в какой-либо социальный институт, но стараюсь завоевать себе место под солнцем. Социологи отмечают повышенную символическую активность маргинальных групп, которые и находятся в таком положении.
Социальный символизм обнаруживает себя не только в искусстве. Символичен, в конце концов, весь предметный мир человека. Наша одежда, наша еда, наш дом, наш автомобиль (или - его отсутствие), даже наше тело - это прежде всего символы, вещи, имеющие значение, а потом уже средства удовлетворения каких-то потребностей.
Социальный символизм порождает такое специфическое явление общественного мира как тайну - эзотеризм. Общество стоит на тайне. Без тайны невозможна иерархия, обособление и вообще любая социальная дифференциация [41]. В чем смысл социального эзотеризма, т.е. существования тайн в обществе? Дело в том, что символ связывает конечный предмет с бесконечным полем смыслов, так как поле коннотативных означаемых ничем в принципе не ограничено. Или иначе: конечный артефакт открывает бесконечные смыслы. Тайна оказывается окном в бесконечность смыслов, она ставит человека перед этой бесконечностью, перед данностью неданного. М.Хайдеггер говорит о том, что человеческое бытие (Dasein) не может быть схвачено прямо, дискурсивно. Оно может быть прояснено только, так сказать, "боковым зрением". Это обнаруживается, например, и в приемах киноискусства: нельзя показывать ужасные страшные раны долго крупным планом, так как эффект ужаса исчезает и появляется отвращение. Только намек производит необходимый художнику эффект воздействия на зрителя. Это же касается и литературы. В.С.Соловьев в рецензии на сборник мистических рассказов Сергея Норманского "Оттуда" делает очень тонкое наблюдение: "Ярких, осязательных и так сказать членораздельных явлений сверхъестественного, вообще говоря, на свете не бывает. Здесь подернуто каким-то неуловимым колеблющимся туманом, который во всем дает себя чувствовать, но ни в чем не обособляется; а когда являются ясные и определенные образы, то чем они яснее и определеннее, тем более вероятно, что мы имеем здесь дело с каким-нибудь обманом. То, что идет "оттуда", можно сравнить с тонкой нитью, неуловимо вплетенною в ткань жизни и повсюду мелькающею для внимательного взгляда, способного отличить ее в грубом узоре внешней причинности, с которой эта тонкая нить всегда или почти всегда сливается для взгляда невнимательного или непредубежденного. Из такого характера "сверхъестественной" стихии вытекают два правила для ее художественного воспроизведения: 1) мистические явления не должны прямо сваливаться с неба или выскакивать из преисподней, а должны подготовляться внутренними и внешними условиями, входя в общую связь действий и происшествий; 2) самый способ явления таинственных деятелей должен отличаться особенной чертой неопределенности и неуловимости, так чтобы суждение читателя не подвергалось грубому насилию, а сохраняло за собой свободу того или другого объяснения " [42].
Проявления социального эзотеризма многообразны. Выделим один весьма распространенный тип эзотеризма - молчание. Процитируем одно место из "Шума и ярости" У.Фолкнера (в переводе О.Сороки), чтобы прояснить социальный смысл молчания: "Те продолжали насмехаться, но он молчал... и вдруг весь задор, вся едкость ушли из голосов тех двоих, как будто и они уверились, что форель поймана и лошадь с фургоном куплены; подействовало горделивое молчание, не только взрослых, но и мальчишек способное убедить в чем угодно. По-моему это логично, что люди, столько водя себя и других за нос при помощи слов, наделяют молчание мудростью, и в наступившей паузе почувствовалось, как те двое спешно ищут возражения, средство как-то отнять фургон и лошадь..." Молчание прежде всего обособляет индивида, оно наделяет его тайной, напоминает другим, что этот индивид есть микрокосм и бессмертная душа, наделенная искрой Божией. Молчание и в философии - мощный прием, когда необходимо указать в сторону бесконечного. Классический пример здесь Л.Витгенштейн с заключительным афоризмом своего "Логико-философского трактата": "Wofon man nicht sprechen kann, darueber muss man schweigen" ("О чем невозможно говорить, о том следует молчать"). Дальше, когда мы будем разбирать различные типы общностей, мы постараемся продемонстрировать, как конкретно обнаруживаются в их существовании и в существовании их отдельных членов интерсубъективность, интенциональность, инструментальность, а также - идентификация, проекция и социальная символизация.

Powered by Drupal - Design by artinet