Мишель Монтен

Основные иллюзии Возрождения — убеждение в величии человека, вера в рациональное объяснение красоты, попытка объединения религий — к XVI веку в значительной степени оказались утраченными. Скептические настроения сменили веру в безграничные возможности человека-Бога. Единство Бога, человека, государства, искусства уже представляется недостижимым. Гуманистический индивидуализм обернулся ничем не прикрытым эгоизмом. Философская эссеистика М. Монтеня — это осмысление Возрождения как неудачи и одновременно — ренессансная попытка увидеть величие человека в его одиночестве, противоречивости, смертности.
Французский философ-гуманист Мишель Монтен (1533— 1592), “самый несистематичный из философов, но самый мудрый и занимательный” (Вольтер), через века пожимает руку каждому, кто, живя в пространстве общепринятых (“узаконенных” традицией, временем, авторитетами) вещей, начинает вдруг задавать совершенно наивные, а потому с точки зрения большинства абсолютно несуразные, “глупые” вопросы:
Почему в процессе обучения “нам без отдыха и срока жужжат в уши, сообщая разнообразные знания, в нас вливают их, словно воду в воронку, и наша обязанность состоит лишь в повторении того, что мы слышим”.
Почему тот, “у кого тощее тело, напяливает на себя много одежек; у кого скудная мысль, тот раздувает ее словами”.
Почему говорят, что “человек — существо совершенное”, тогда как “картина государственных смут и смен в судьбах разных народов учит нас не слишком гордиться собой” и не внушает особого оптимизма.
Почему “философия— мудрость жизни”, тогда как “вокруг нас царит безнаказанность и распущенность”.
Почему “наиболее высокого положения достигают обычно люди не слишком способные и судьба осыпает своими дарами отнюдь не самых достойных”. Почему “высшим показателем истины считается большое число верующих в нее, в котором глупцы имеют превосходство над умными”.
Почему, “несмотря на то, что смерть везде и всюду та же, крестьяне и люди низшего звания относятся к ней много проще, чем остальные”, как “преодолеть страх перед смертью и спокойно отойти в иной мир, где нас ожидает столь отменное общество”.
Перечисление лишь немногих вопросов, над которыми размышлял Монтень, позволяет узнать в нем то, что живо сейчас, сегодня. Потому что предмет его мысли — вполне реальный человек, который, попав в этот мир, какое-то время живет, что-то делает и “умирает так и не научившись себя понимать”.
Монтеня всегда беспокоила “тайна” человеческой жизни, заканчивающейся загадкой смерти. Без каких-либо религиозно-мистических прогнозов, но “со смертью в голове”, Монтень думает “вслух” о человеческой жизни. Он не лукавит, когда пишет: “Я хочу, чтобы меня видели в простом, естественном виде, непринужденном и безыскусственном, ибо я рисую не кого-либо, а себя самого”. Размышления о человеческом существовании “отливаются” в форму литературно-философской эссеистики его “Опытов”. Монтеневское “я рисую себя самого” означает осуществление нового типа рефлексии, уходящей от спекулятивных умозрений в сторону философии жизненной, “практической”, приподнимающей человека над повседневностью и помогающей ему найти собственные ориентиры в мире социальности.
“Опыты” — своеобразная исповедь автора, которой можно найти аналогии (но не более) в истории философии. Например, “Исповедь” Августина Блаженного — такое же мышление “вслух”, конструктивным принципом которого является: “я наедине с собой перед Богом”. В процессе опыта собственных поисков, метаний, смятений Августин как бы “дорабатывается” до философствования по поводу вопросов человеческого бытия. У Монтеня дело обстоит иначе. Принцип его исповеди: “я наедине с собой перед другими” — означает артикуляцию его собственного философского акта, длящегося в пространстве трех томов его “Опытов”.
“Я наедине с собой...” Монтеня означает, что его “я” говорит о себе и выставляет себя на всеобщее обозрение заведомо в связи и сопряжении “с другими”. И если “я”' желает сказать нечто важное для других, но открывшееся ему, оно должно избавиться от собственных психологизмов, с тем чтобы перейти в иное пространство “чистой” мысли (без субъективных довесков, симпатий-антипатий и т.п.). Для этого мыслящее “я” как бы приподнимается над собой. Противостоя себе же, оно одновременно противостоит и множеству других “я”. Таким образом, монтеневское “я наедине с собой...” содержит в себе собственную противоположность: “я наедине с собой против себя и других”. Процессуально совершающийся “здесь и сейчас” акт такого письма и говорения обозначает собственно философский акт мыслящей себя мысли “вслух”: “я наедине со всеми”.
Но поймут ли другие помысленную мной новую мысль; ведь для меня самого, как бы я ни сказал, это будет неадекватно моей же собственной интуиции. К тому же, по убеждению мыслителя, большинство людей просто не желает думать и довольствуется верой в то, что это же самое большинство “предпочитает считать истиной”. Поэтому Монтень приглашает “увидеть” в своих рассказах “семена мыслей более богатых и смелых”, доступных лишь тем, кто “способен их уловить”, поскольку сам автор “не желает о них распространяться”. Такая установка сознания: “говорю, но не могу сказать всего, что знаю”, возрождает полузабытую античную традицию “сознательного недоговаривания” и “открытости” философии для последующих интерпретационных актов. На такую традицию письма и говорения будут ориентироваться такие совершенно разные философы, как Декарт и Шеллинг, Фихте и Ницше, Бергсон и Бердяев. И только в XX веке безупречно прозорливый Хайдеггер объяснит, что “открыть и утаить” — нераздельные аспекты одного и того же акта мысли.
Размышляя “наедине со всеми”, Монтень совершает мгновенные “скачки” в греческую, римскую античность, во времена недавние и — обратно к себе во Францию. Демосфен и Цицерон, Сократ и Плутарх, Тертуллиан и Франциск Ассизский, а также многие другие — для него друзья и доброжелательные оппоненты. Тем самым Монтень не только восстанавливал уже изрядно разрушенную связь времен, но и закладывал современные нам традиции мысли, для которой история философии — не склад древностей. Это история гениальных интуиции, взлетов, падений и часто просто ошибок человеческого разума, о которых необходимо помнить. На стене кабинета Монтеня было начертано: “Что знаю я?” За этим стоит вовсе не стремление к энциклопедизму знания, хранящегося в библиотеке, и не желание узнать, чтобы следовать узнанному. “Что знаю я?” — прием мысли философа, который, соприкоснувшись с вечными вопросами человеческого существования, заново проигрывает все существующее знание так, как будто эти вопросы никогда не имели опыта своего решения. Сам Монтень весьма иронично относился к тем “достойным людям”, для которых “пробным камнем и основой собственного мнения и всякой истины” является их согласие с чьим-либо авторитетом.
Монтень жил в эпоху разрушительных войн и усиливающейся жесткой регламентации всех форм социальной жизни. Поэтому он писал: “ Величайшее недомыслие учить наших детей науке о звездах и движении восьмой сферы раньше, чем науке об их собственных душевных движениях”. Главное в человеке — стремление жить. К сожалению, жизнь большинства “оказывается праздной тратой времени” на то, чтобы “иметь общую осведомленность” о вещах ненужных для самого человека, но дающих ему веру, “во что должно верить”, и заставляющих делать то, что “надо делать”. “Наша душа совершает свои движения под чужим воздействием, следуя и подчиняясь примеру и наставлениям других. Нас до того приучили к помочам, что мы уже не в состоянии обходиться без них. Мы утратили нашу свободу и собственную силу”.
Монтень впервые обнаруживает последствия возрожденческой культуры как новой социальности — расхождение между тем, что предписано делать человеку (и он делает это) в пространстве всеобщего социального активизма, и тем, чем он на самом деле является. Отделяя свое “я” от предписанной, “заданной” социальной роли, философ пишет: “Нужно добросовестно играть свою роль, которую нам поручили, но при этом не забывать, что это всего-навсего роль, которую нам поручили. Маску и внешний облик нельзя делать сущностью, чужое — своим. Мы не умеем отличать рубашку от кожи. Достаточно посыпать мукою лицо, не посыпая ее одновременно и сердце... Господин мэр и Мишель Монтень никогда не были одним и тем же лицом, и между ними всегда пролегала отчетливо обозначенная граница”.
Оказывается, играя “роль” в “спектакле” общественной жизни, важно не перепутать себя с ролью. Интуиции Монтеня открылось то, что анонимность новой социальности предъявляет к человеку требование быть такой же анонимностью. Если человек не научен отделать себя от “роли”, он постепенно сливается с ней и становится “статистом” в спектакле жизни. Бессмысленность индивидуального существования, по Монтеню, заканчивается такой же бессмысленностью смерти.
Занимаясь, по собственным словам, “наукой о человеке” (что он есть и чем должен быть), Монтень высказывает ряд идей, которыми позже восторгались Вольтер, Руссо, Толстой. Мысль Монтеня балансирует на грани собственно философской рефлексии и педагогики. Но это не философия педагогики, скорее — общение мыслителя с человеком, стремящимся к осмысленности собственного существования. Так, например, для проверки собственных поступков он советует “прикладывать к ним наиболее полезные философские вопросы”, в частности: “Что дозволено тебе желать; чем жертвовать для своей родины и близких; что ты есть на самом деле и чем являешься среди людей; для чего ты живешь”. Однако, между прочим замечает Монтень, не следует тут же рассчитывать на однозначный ответ; такое “прикладывание... означает только одно: знать и не знать”. Монтень тем самым ненавязчиво говорит о том, что нет и не может быть окончательных “одноразовых” ответов на смысложизненные вопросы, которые постоянно задает себе человек. Каждый такой вопрос к себе рождает новые вопросы. Шаг за шагом, имея в виду нечто совершенно конкретное, мысль, развиваясь внутри себя, “достигает изумительной ясности”. Иначе говоря, только усилием самостоятельной мысли, сомневающейся и ищущей, “удивляющейся и просветляющей ум, а потому приносящей радость”, человек приближается к осмысленности собственного существования. По Монтеню, каждый акт такой мысли является философским актом. Мы же, говорит он, “погружены в себя, замкнулись в себе, наш кругозор крайне мал, мы не видим дальше своего носа”.
Поскольку философию преподают люди из этой же среды, то и сама философия, с одной стороны, сохраняет со времен античности престижный статус “мудрости жизни”, а с другой, по замечанию Монтеня, “в наш век философия... всего лишь пустое слово, которое в сущности ничего не означает; она не находит себе применения и не имеет ценности ни в чьих-то глазах, ни на деле”. Причина этого — бесконечные “словопрения, которыми ее окружают”.
Слова Монтеня обычно толкуют как его протест против схоластики. Однако не следует ошибочно думать, что под схоластикой Монтень подразумевает теологию, богословские споры. Напротив, мыслитель критикует современную ему философию. Напомним, что средневековые философы были одновременно и теологами (символом равновесия веры и знания стала философская теология Фомы Аквинского). Расхождение философии и теологии, усилившееся с конца XIV века, привело к тому, что вопросы человеческого бытия перешли в ведение теологии, а философия была сведена к логическим исследованиям, к анализу языка, его понятийной структуры. Пафос критической мысли Монтеня направлен против популярных в его время традиций “схоластического философствования”. Пытаясь сформулировать принципы новой, жизненной, “практической” философии, дающей ориентиры человеку в его индивидуальном существовании, мыслитель собственные идеи “науки о человеке” подкрепляет авторитетом все той же античной философии, на которую ссылались и мыслители средних веков, и недавние его предшественники. Расширяя пространство возможных интерпретаций устоявшейся “классики”, Монтень осуществляет собственную программу размышлений о человеке, и при этом он “опирается” на мысли совершенно разнородных авторов (Сенеки, Гераклита, Платона, Цезаря, Помпея, Катилины и многих других) для того, чтобы сузить все содержание античной философии до вопросов актуального бытия человека, смысла его существования и судьбы. Монтень убежден, что только такая “новая” философия действительно может и способна помочь человеку обрести “мудрость жизни”, которую так искали в древности.
Ясность мысли, развитое и рефлексивное самосознание, по Монтеню, расширяет границы индивидуального человеческого существования. “Широта и богатство мысли” рождает в человеке совершенно новое мироощущение: он начинает смотреть “на вселенную как на свой родной дом, отдавая свои знания, себя самого, свою любовь всему человечеству — не так, как мы, замечающие лишь то, что у нас под ногами”. Все проблемы мира теперь переносятся внутрь личности. Естественным показателем ее утонченности и рефлексивности является психологическое состояние отчаяния, тоски, одиночества как “вечного уединения даже в кругу своей семьи”. По мнению Монтеня, одиночество — прибежище развитого самосознания, пространство внутренней “полной свободы”, где можно “вести внутренние беседы с собой, и притом настолько доверительные, что к ним не должны иметь доступа ни наши приятели, ни посторонние”. Лучшей проверкой таким образом обретенных эмоционально-экспрессивных ценностей является дружба, в которой “нет никаких расчетов и соображений, кроме нее самой”, — пишет Монтень. Одиночество, дружба как единственное убежище человека от мира, ставшего ему вдруг чуждым, позже, романтически ориентированными философами, возвбдится в культ истинно чувствующей и мыслящей (а потому не понятой другими) личности творца-художника, создателя этого мира. У Монтеня же дружба, как и одиночество, — естественные состояния “нового” человека, к сожалению не способные изменить что-либо в мире широкой социальности, т.е. в жизни самого общества. Так в размышлениях философа появляется совершенно новый мотив — социальное бытие человека как проблема качества общества и взаимоотношений самого человека с обществом.
Монтень прекрасно понимает, что процесс самосозидания человека, живущего в обществе, где царит “распущенность и безнаказанность”, невозможен без нахождения меры между ним самим и тем, что должно организовывать его жизнь. В связи с этим мыслитель говорит о вреде, который приносит людям распространенное заблуждение ума, не способного себе “представить ничего более величественного, чем его король”. Иначе говоря, не только человеку, но и обществу в целом нужна его соизмеримость с чем-то внешним для него самого. Лишь тот, пишет Монтень, “кто способен представить себе, как на картине, великий облик нашей матери-природы, во всем ее царственном великолепии... кто ощущает себя, — и не только себя, но и целое королевство, — как крошечную, едва приметную крапинку в ее необъятном целом, только тот и способен оценивать вещи в соответствии с их действительными размерами”. Величие природы, ее естественная (“ как на картине ”) красота для Монтеня являются прообразом, проектом и “законными границами” совершенства человека и общества. “Природа, —постоянно подчеркивает Монтень, — руководитель кроткий, но в такой же мере разумный, мудрый и справедливый”.
Вполне объясним критицизм Монтеня, его стремление к конструктивному исправлению недостатков человека и общества своего времени. Интересно другое, а именно то, что идеалом человека, общества у него является величие, красота, совершенство, гармония, ясность “естественной, как на картине” природы. Монтень, являвшийся совершенно самостоятельным мыслителем, в поисках идеала совершенства непроизвольно оказался под значительным влиянием современного ему искусства, воспроизводящего естественность природы и человека в идеально прекрасных формах живописи и скульптуры. Пантеистическая установка сознания у гуманистов привела плеяду гениальных художников и скульпторов (Леонардо да Винчи, А. Дюрера, Альберти, Донателло и многих других) к совершенно логичному выводу о том, что природа есть само совершенство, которое “ разлито” в ее формах. Поэтому искусство, “ философски рассматривая качество форм природы” (Леонардо да Винчи), должно укрупнить, конденсировать, собрать в целое ее естественную красоту. Художникам-гуманистам это удалось настолько, что условно “естественная” художественно-эстетическая реальность природы в искусстве стала определенным “углом зрения”, ракурсом видения самой “живой” природы и в определенной мере критерием “внешней” социальности самого человека. Проще говоря, благодаря открытию “прекрасной природы” в жанре пейзажа, совершенного человека в живописи и скульптуре, искусство в значительной мере становится “нормой” действительности, через которую она сама начинает восприниматься по сходству, смежности, контрасту. Но тогда оказывается, что весь процесс самосозидания человека есть возвращение к своей “ природной естественности”, замутненной длительными историческими наслоениями социальности, исказившими его “природное совершенство”. Только следование принципу согласования, соизмерения существующей социальности с “гармоничным, совершенным строем природы” способно укрепить “естественность” человека в этом мире и дать культуре во всех сферах новое, неизвестное, точнее —утраченное ранее качество.
Если античность для Монтеня является школой мысли, то в представителях культуры Нового Света, “не испорченных европейской цивилизацией”, он видит “естественную, природную одаренность, честность, отсутствие социальной зависимости, ясный ум”. Поскольку они следуют, по мысли Монтеня, “собственной естественной природе, постольку — равны, свободны и счастливы”. Чего больше в Монтене, отстаивающем идею возврата к “естественному, природному” человеку, — романтических упований или рационального обоснованного убеждения? С учетом постоянно присутствующего в его суждениях скепсиса, по-видимому, — ни того, ни другого. Ориентируясь на идеал “естественности”, Монтень выступает в несвойственной ему роли социального реформатора, пытающегося решить проблему взаимоотношений “человек — общество, человек — человек”. Тем более, что идея “естественности” никак не “стыкуется” с его же мыслью о том, что только развитое самосознание “переделывает по своему образу” внешность, дух, тело человека.
Монтень живет в ситуации “разлома”, не схождения новых жестких социальных структур. С одной стороны — укрепляющаяся государственность и королевский абсолютизм. Возрожденческий индивидуализм — с другой. Поэтому для него идеал “естественности” — желаемая картина-образ будущего и принцип, следование которому автоматически “снимет” все проблемы новых складывающихся взаимоотношений “человек — человек, общество — человек”. Во всяком случае, идеи Монтеня подготавливали теорию “естественного права”, развивавшуюся мыслителями XVII века, превратившуюся в революционное знамя буржуа у французских просветителей XVIII века.

Powered by Drupal - Design by artinet